LEONARDA AQUILA (NEE GENTILE)
Леонарда Аквила (в дев. Джентиле)
so your blood is blue — but it’s bane, not blessing, you have ailed for country, but now you're lessened,
and though you were spared from any bad, why you keep on dreading that blood is red?

michelle fairley
56, королева-мать Драйдела, принцесса Линтиса

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Гордая дочь Джентиле, юной девочкой отданная королю-иноземцу в знак заключения мира - вместе с договором на гербовой бумаге, пограничными графствами и триумфальной колоннадой линтиского мрамора. Она могла бы бунтовать, но её бунт привёл бы к катастрофе. Она могла бы смириться, но её смирение разлилось бы реками рубиновой крови по новорождённым границам. Леонарда оказалась достаточно умна и сильна, чтобы пройти по грани. Старшим ребёнком Леонарды Аквилы был принц Марций, но её настоящим первенцем было дипломатическое равновесие.

[indent] Леонарда родила королю пятерых детей, однако никогда не была той, кто правит из постели лорда. Она несла свою строгую пламенеющую красоту, как меч. Она была своему мужу первой советницей - но предпочитала давать советы при свете дня, за круглым дубовым столом малого совета, а не шептать в неверном рассветном мареве после жаркой ночи. Если ей нужно было от кого-то избавиться, она заказывала убийц, а не подливала яд в разгар бала. Если ей нужно было кого-то очаровать, она апеллировала к доводам и торговала ресурсами. Леонарда была обаятельна, как всегда бывают обаятельны честные перед собой люди - но в политике никогда не полагалась на своё обаяние больше, чем на золото и железо.

[indent] Леонарда служила своему мужу, как государю, любила и яростно пестовала своих детей - линтиские обычаи, провозглашающие семью основой государства, вросли в её сознание, как врастают ракушки в остов затонувшего корабля. И всё же она была королевой Драйдела дольше, чем принцессой Линтиса - а потому привыкла к мысли, что однажды её дети начнут грызть друг друга, выцеживая рубиновые сгустки. Однако эту грань - между «будь готова умереть за них» и «не привязывайся», - ей удавалось блюсти не так хорошо.

[indent] Неверная, тревожная материнская любовь была для королевичей шаткой корабельной палубой под ногами. Никогда нельзя было знать наверняка, приласкают тебя или оттолкнут. Но там, где ненадёжней штормового моря был материнский инстинкт - всегда можно было рассчитывать на королеву-консорта. Любой драйделец мог быть уверенным в своей королеве - даже её собственные дети.

[indent] Когда Вергилий увлёкся прекрасной Иокастой Денайт и провозгласил её своей официальной фавориткой, первое, о чём подумала Леонарда - о новых детях, которые посягнут на её детей; и только потом почувствовала горечь обиды, противную до желчи во рту. Между ней и королём не цвели юношески-нежные чувства; она привыкла к тому, что его звездой из звёзд была младшая сестра Веспасия - пусть не в постели, но в сердце короля принцесса всегда занимала первое место и шла впереди всех женщин; однако за долгие годы брака они стали по-родственному близки. Для неё Вергилий всегда оставался единственным безусловным союзником, единственным, кого она считала на своей стороне по умолчанию.

[indent] Леонарда Аквила пребывала в иллюзии, что не испытывает иллюзий по поводу своего брака. 

[indent] Время шло; её дети росли и учились играть в свои игры. Кое-кто из лордов малого совета поговаривал, что следующим из королевичей на трон сядет тот, кого поддержит Леонарда. Это было, пожалуй, чересчур лестное преувеличение, но не совсем безосновательное - у королевы-консорта почти не было собственных военных и экономических ресурсов, зато она была старым и опытным политиком, отлично умевшим разговаривать с тем, кто ресурсами обладал. Едва ли кто-то из королевичей отказался бы от поддержки женщины, которая встала под перекрёстный огонь дипломатических интересов едва примирившихся королевств, будучи совсем юной, и с честью выстояла на этом посту почти сорок лет.

[indent] И рубиновая гонка собрала свою жатву. Принц Нерон, занявший престол, не хотел кровопролития, он пытался, пытался решить дело миром, как наставляла мать - но не в человеческих силах было остановить одним решением древнюю, раскормленную кровью гидру-судьбу. Леонарда потеряла своих старших детей, Марция и Роману, в страшном замковом пожаре. Леонарда потеряла милую Юнону в безумии Имиты и стальной сече битвы. Леонарда потеряла Петронию-повстанку, взбунтовавшуюся против брата - и после яростной тридцатидневной войны побеждённую, спрятанную от всего мира в далёком хилонском храме. Леонарда потеряла почти всех своих маленьких внуков. Что у неё осталось?..

[indent] Её сын, занявший престол своих предков. Его юная супруга и его любимая женщина - обеим старая королева протянула руку помощи и поддержки. Цецилия - дочь Марция, живущая во дворце под её опекой, и Персик - сын Петронии, любимец Нерона. Малый совет королевства, из которого была наконец изгнана принцесса Веспасия и их негласное соперничество. Влияние, которым она обладала подле молодого короля.

[indent] И много, много, чертовски много работы.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Все дети Аквила немного травматики, в том числе потому, что их мать так и не смогла найти баланс между опекой, любовью и пониманием, что через десяток лет её чада могут ничтоже сумняшеся поубивать друг друга. Кроме того, Петрония - младшая и последняя из детей Леонарды и Вергилия, так что именно на фоне её рождения и детства происходило охлаждение короля к супруге и его увлечение новой фавориткой; обеспечило ли Петре это особую привязанность матери или, наоборот, стало камнем преткновения в их отношениях - можем решить вместе. Петрония, в любом случае, считает мать потенциально ценной поддержкой в рубиновой гонке и, когда вступит в борьбу за власть, попытается привлечь её на свою сторону. Если у Леонарды до этого будет свой любимчик, которого она сделает личным проектом и будет продвигать - тем интереснее.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
♥ Заявка ограничена в основном событиями на территории северного королевства, относительно юности Леонарды и её связей с Линтисом можно будет расспросить вашу племянницу, королеву Леону.
♥ Леонарда может занимать пост десницы в Малом совете короля Нерона.
♥ Рекомендуем в плане образа ориентироваться не столько на Кейтилин Талли, сколько на Маргарет Тюдор - хочется увидеть женщину, которая скорее использует своё материнство как инструмент политики, нежели ставит политику на службу материнским чувствам. Как сюжетный персонаж, готовьтесь к тому, что МЫ НЕСЁМСЯ ПРЯМО В АД будет весело и страшно!

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая и ЛС, телеграм, далее везде с:

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

~

в красный цвет окрашен рукав кровью ягод - этот край сделал её сильной
никогда не забыть, как растёт ягель, пробиваясь на свет
до боли красиво

[indent] Глухой, неумолчный, деревянный стук со стороны ристалища не давал спать всю ночь. Перед самым турниром заканчивали сколачивать настилы для простонародья и возводить загоны для лошадей; баронские хоромы, в которых графиня поселилась со своей свитой, были выстроены недалеко, едва ли не воротами в тилт, и влетавшие в теремные окна звуки раздирали ночную тишину в лоскуты, точно когтистая кошачья лапа - линтиский шёлк.

[indent] Петра могла бы потребовать другого места для ночлега, но дом был построен специально для Жильберта Осгита ещё в девятьсот первом году, и подобное требование равентерцы могли бы расценить как пренебрежение их гостеприимством; а Петре, ко всем прочим радостям жизни, не хватало только ссориться с местными баронами. Она со вздохом зависти подумала тогда о своём муже - как вздымалось от храпа его тяжёлое тело, золотилась парча в угасающем свете каминных углей, - Геройда мог разбудить разве что грохот упавшего со стены боевого молота или звук боевого рога, а Петра была слишком юна и строптива, чтобы обратить его внимание на такие мелочи, как собственный тонкий слух.

[indent] Впрочем, она не жаловалась. Первые месяцы вдовства быстро приучили её к тому, что управление чем угодно - это очень мало сна и очень много проблем. Она испытывала даже какой-то злой, лихорадочный азарт, встречая очередной рассвет за учётными книгами и челобитными бумагами. Вот и теперь, бледная и уставшая, в тяжёлом графском уборе, она шла к своей ложе, слушая, как хрустит отсыревший ноздреватый снег под её сафьяновыми сапогами - и чувствовала то безмятежное спокойствие, которое рождает только острая недостаточность сна.

[indent] Петра всегда чуяла весну по запаху. В Драйделе весна начинается задолго до короткого северного цветения и журчащих разливов птичьего щебета; весна - это чудесный сильный запах сырости, талого снега, отмерзающей земли, прогалин в насте. Петра обоняла её как проснувшийся от спячки зверёк, втягивала жадно, едва не подёргивая покрасневшим от холода носом. Не то чтобы весенние месяцы несли ей какое-то облегчение - даже наоборот, с началом весны всегда возобновлялись споры о размежевании полей, отелившихся коровах, украденных колосках, лесном браконьерстве, подрядах на полевые работы, в часть из которых ей поневоле приходилось вникать лично, - но это была какая-то инстинктивная, глубоко укоренившаяся, беспримесная звериная радость. О чём поют воробушки в последний день зимы? Мы выжили, мы дожили, мы живы, живы мы! Едва ветер тяжелел от сырости, как Петра начинала чувствовать эту счастливую зависть к каждому лохматому грачу, разрывающему помягчевшую землю в поисках червяка или зернышка, это желание измазать пальцы в оттаявшем чернозёме, сбежать вниз по реке вслед за тронувшимся льдом, сшибиться в праздничной кулачной схватке с деревенскими мужиками, выехать с одним копьём против громадного рыцаря, чёрного, как жук-навозник - может, не победить, но обрести прелесть дерзания.

[indent] Ничего из этого Петра не могла себе позволить, но была счастлива уже от самого запаха.

[indent] Который словно говорил, что если её юность была однажды и ушла безвозвратно, то ещё у целого мира есть юность, которая будет - и которая повторяется.

[indent] - Держитесь, милорд, - весело велела она сыну, подхватывая его подмышки. Персик поджал ноги, взмыв в воздух, и с детским озорством ударил сапожками по перекладине графской ложи, сбивая сероватый снег, оглянувшись на мать с лукавым видом. Петра, пряча улыбку, успела придать своему лицу выражение упрёка, но люди на ристалище радостно закричали, увидев маленького графа, ожидавшие вызова рыцари дружно ударили в щиты, а герольды вскинули украшенные вымпелами трубы. Четырёхлетний мальчик без всякого протокола помахал им крошечной, отороченной мехом перчаткой, и Петра, крепко держа его за пояс, улыбнулась уже открыто - довольно и горделиво.

[indent] Иногда она думала, что даже если бы Персик Осгит не был её родным сыном, она бы всё равно его полюбила. Что его просто невозможно не полюбить. Сложно было сказать, что в этом чувстве было от материнской нежности, что - от привязанности молодой ещё девушки, недавно переставшей быть ребёнком, к другому ребёнку, что - от пристрастия политика к гаранту его власти; но, обнимая сына, глядя на его весёлую ясную физиономию, потирая ладонью его узкую спинку, чувствуя, что он здоров - Петра думала, что всё на свете сделала правильно.

[indent] В том числе - повезла с собой ребёнка в Равентер, несмотря на переживания Алиеры и скепсис лорда Гесера.

[indent] Людям нужно видеть своего господина, и намного приятнее это делать, когда он ростом чуть выше колена, а войне и обложению налогами предпочитает деревянных лошадок. Маленький граф - это всегда живая, олицетворённая надежда на лучшее будущее. Петра не собиралась упускать такой козырь; кроме того, последнее время ей и так удавалось видеть Персика слишком редко, чтобы ещё и расставаться на целую неделю.

[indent] Она вынула из обшитого жемчугом обшлага рукава белый платок - и под влиянием внезапной мысли, замерев на долю мгновения, протянула его сыну. Под общие экстатические овации Персик взмахнул платком, давая знак турниру начаться.

[indent] И турнир начался.

[indent] Петра любила смотреть на военные потехи. Лучшим её воспоминанием о свадьбе был Аноморский турнир, данный в честь помолвки. Чем пышнее и торжественнее состязания, тем дальше от реальной войны - так она считала, и пока что опыт её не разубеждал. Пыль ристалища и горделивый глянцевый блеск вышитых флагов, восторг простолюдинов и сшибки рыцарей, яркие расписные копья, разлетающиеся в щепу от смертельного удара - вся эта смесь противоречий, горячая и кипучая, как вино со специями в зимние холода, грела и веселила сердце; но больше всего Петронии нравилось смотреть на это сверху и знать, что она в любой момент может бросить жезл на ристалище и всё прекратить.

[indent] Далеко не везде и не во всём ей была дана такая власть.

[indent] - А это кто? - вполголоса спросила она, чуть отклонившись назад и едва заметно развернув голову. Этого хватает, чтобы за спинкой резного деревянного трона к ней склонился один из местных баронов, щурясь и близоруко вглядываясь в клубы пыли на арене. - Вон, маленький рыцарь в волчьей шкуре. На Равентерском турнире всегда было позволено инкогнито?..

[indent] Рыцарь-волчонок действительно невысок ростом и узок в плечах, как девушка. Но когда Петра видит, как он опускает копьё и чуть заметно пригибается к луке седла, как трогает повод, даёт шпоры коню - за какие-то мгновения до решающего столкновения в её памяти почему-то вспыхивает фраза, которую ей сказал, кажется, лорд Гесер после одного из первых собраний малого эттерсенского совета.

[indent] Один в поле воин, миледи, если знает, что он один.

LORENZO GENTILE
Лоренцо Джентиле
49% несчастных случаев происходят после слов: "Смотри, как я умею!". Остальные 51%: "Фигня... смотри, как надо!"

ruairi o’connor
28, исключённый из линии наследования принц Линтиса, маг

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

- Шлейф тяжёлый?
- Что?..
Вернувшийся из странствий Лоренцо приносит ей запрещённые до ужина сладости, ворох полуправдивых историй, прекрасные украшения в волосы и, конечно же, книги. Но в этот раз Леона даже не открывает сундук с подарками, только смотрит исподлобья, как обиженный ребёнок, хотя выросла давно, - и в этом-то, вероятно причина всех бед. Энцо молчит так выразительно, что Леоне невольно становится его жаль: брат приехал на её свадьбу, бросил свои увлекательные и, несомненно, важные занятия, а вместо счастливой невесты видит готового рвать и метать перевёртыша. Он этого не заслуживает, но ведь она - тоже, правда?
- Шлейф от платья - сколько на него жемчуга нашили?.. Если решила бежать прямо из-под венца, то давай вместе в Оринг отправимся: там книгочеев вроде тебя любят, - и Лоренцо без опаски гладит её по голове. - Мне бы только шлейф поднять, сестрёнка, а потом всё будет хорошо.

• Второй сын и третий ребёнок в семье.
• Весельчак, насмешник и прекрасный рассказчик, чьим небылицам веришь легко и с удовольствием. Где бы он ни пропадал, о нём всегда помнят и его всегда ждут - во плоти или хотя бы вести о нём. Главный миротворец в семье Джентиле, поскольку очень привязан ко всем родственникам разом (следствие разлуки в детстве из-за проснувшихся способностей к магии); всегда знает, когда нужно влезть конфликт, а когда - просто развести ссорящихся по разным углам.
• Не сидит на одном месте, а активно приключается как во дворце, так и за его пределами. Однажды доприключался до того, что не был узнан охраняющими ворота стражниками, поэтому полез через стену (с его слов; как всё было на самом деле - загадка). Немного Флинн Райдер, Николай Ланцов и enfant terrible.
• Талантливый маг огня: не только развивает щедро отпущенные на его долю способности, но и активно пользуется воображением, а также постоянно пытается проверить на прочность и расшатать устои магической науки. Его равно любят и терпеть не могут в городе учёных Оринге: через Лоренцо проще всего выбить финансирование того или иного проекта, но это также означает, что принц будет активно участвовать и в итоге всё пойдёт не по плану.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Любимый брат, с детства заботится и поддерживает Леону во всех начинания; несведущие люди часто принимают Лоренцо и Леону за близнецов, потому что у них очень тёплые и близкие отношения. Также является близким другом Лазаря - иномирца, воспитанника королевской семьи и возлюбленного Леоны:

Глядя на королевских детей — Лазарь всегда осознавал пропасть между ними и собой. Но с Лоренцо все было иначе.

Как-то несравненно проще и легче. Он вел себя как мальчишка-сорвиголова с соседней улицы. И иногда приходилось буквально напоминать себе, что он все ещё остается принцем. Пускай и тем ещё балагуром, непринужденно относящимся ко многим правилам. Лазарь не планировал сближаться с ним. Ни с кем-то ещё. Дома его ждала семья и Лоренцо не мог стать другом из летнего лагеря, которому можно будет послать письмо и увидеться следующим летом. Они разойдутся по разным мирам и никогда больше не встретятся. Но возвращение Лазаря в родной мир не случилось, а крепкая дружба с Лоренцо напротив. Они поладили. Буквально спелись. Непохожие друг на друга они нашли общий язык и умудрились не рассориться в пух и прах за прошедшие годы. Во всех своих странствиях Лазарь чаще поддерживал связь именно с Лоренцо. Писал ему письма. Расспрашивал обо всем. О делах в столице. О здоровье вдовствующей королевы. Интересовался как Лука, Луиза и особенно Леона. В ответных письмах Лоренцо едва прятал ехидный тон, но рассказывал все, что просил друг.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
В зимнем квесте персонаж получил тяжёлые травмы, поэтому вплоть до июня 1000 г. вынужден ограничить поездки по стране и за её пределами, а также передвигаться с тростью.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая, ЛС и ТГ.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Текущий квест

мне сказали: любовь не похожа на схватку, на безудержный бой, на звон лезвий, на выстрел.
...перемирие, бой, мрак теней, игры света, соль и пепел во рту, жар под сердцем и злоба...

[indent] Ратьен встречает зиму трауром и тишиной. Чёрные ленты на рукавах, чёрные одежды, выкрашенные чёрным ставни домов (узнав о  последнем, Леона тусклым голосом замечает, что это, конечно, лишнее, но из-под густой вуали до внешнего мира не долетает ни одно её слово, не являющееся прямым приказом) - всё вокруг теряет краски, и вечерний сумрак, ранее знаменовавший отдохновение от дневных трудов, превращается в ещё одно траурное покрывало, отсекающее королевский дворец от жизни. В предыдущие годы в это время уже вовсю шла подготовка к празднованию, но сейчас сенешаль двора молчит, будто воды в рот набрал, и отбивается от нападок придворных тем же безмолвием, с которым встречает его королева. Всем известно, сколь важен был покойный король для своей венценосной дочери, и говорить об увеселениях, едва тело Лауреано предают земле, кажется глубоко непорядочным, но все хотят праздника, хотя бы самого скромного, и Леона размыкает уста. От царящего вокруг уныния её горе не уменьшится, смерть придёт за каждым, но пока они живы - они будут жить, и потому королева во всеуслышание заявляет, что смену тысячелетий надлежит отпраздновать с особой пышностью.
[indent] “Вы никого не предаёте, Ваше Величество”, - говорит Джада, и Леона дёргает уголком губ в намёке на улыбку: она не просила этой поддержки, но другу принца Луки и второму человеку в Мидале позволено очень многое - даже говорить тогда, когда её не просят. В узком кругу Её Величество не требует соблюдения всех правил приличия, а потому радушно принимает леди Канаан в личных покоях, за заставленным одними сладостями столиком в маленькой и уютной комнате, и жестом отпускает слуг: есть вещи, которые не королеве и её подданной, а двум женщинам лучше обсудить без лишних ушей. Они говорят за закрытыми дверями куда дольше, чем может занять обсуждение известий об очередном прекрасном урожае, десятках благополучно добравшихся до Драйдела караванов с фракрийскими товарами и визитом в Асеасту будущей весной. Собственно, об этом они говорят с четверть часа, не больше, а потом беседа сводится к основной причине, по которой Леона хотела видеть Джаду, и оставляет королеву Линтиса в задумчивости. Леона всю ночь ворочается на мягкой перине и не может заснуть не то от лезущих в беспокойную голову мыслей, не то от слишком крепкого и сладкого кофе, не то просто потому, что того, кто мог бы просто прижать её к себе мозолистой рукой и велеть спать, рядом нет. Лазарь отлучился из Ратьена с виноватой улыбкой и обещанием вернуться так скоро, как только сможет, и ей оставалось только на мгновение сжать его руку в своей: будь осторожен, молю.
[indent] После убийства отца ей остаëтся только молиться.
[indent] Исхудавшая за месяц траура Леона выбирает костюм быстрее обычного - необычайно решительно и стремительно для той, кто с детских лет рисовал сказочно-прекрасные наряды, высовывая от усердия язык, а потом готов был стоять над душой придворных швей с лихорадочно горящими глазами: скоро ли? быстрее, ну же! В этот год она велит перешить одно из материнских платьев - драгоценную, бережно сберегаемую при жизни Лауреано реликвию, больше похожую на занимающуюся парчовой роскошью зарю и лепесток шёлково-гладкого пламени. Леона даже убеждает себя в том, будто помнит мать - высокую, с сияющим под кожей светом и ниспадающими до колен золотыми косами - в этом платье, и повинуясь сентиментальным воспоминаниям о том, чего не было вовсе, пишет хозяйке Сада с просьбой о помощи: в королевских оранжереях не найти того, что желанно правительнице Линтиса. В этот год она не приходит в мастерские незваной гостьей, не мешает швеям нетерпеливым дыханием и упругим, как прилив в Изумрудной лагуне, волнением: это точно будет хорошо, вы обещаете? - а подолгу гуляет в печальном и мокром дворцовом саду, держа под руку принца Юстиниана, как и три года назад. Но сейчас в ней нет ни капли растерянности, и прежнего ликования тоже нет, а в нём не осталось того невинного и безмятежного спокойствия, к которому хотелось припасть, как к прохладной воде; и Леона говорит чуть нараспев, будто читает невидимую книгу, и почти уверена, что с ним всё будет хорошо.
[indent] Она снимает траур в первый день праздника и выходит к столу, за которым собралась семья, в нежно-зелёном, золотом и сизых следах бессонной ночи под глазами; она слышит, как у кого-то сбивается дыхание (Леона знает у кого, но не поднимает ресниц) и разрезает молчание бесстрастным, бескомпромиссным и пугающе тихим: “Я никого не предаю. Мы будем жить”. А в последний вечер с помощью камеристки облачается в обманчиво простой наряд и закрепляет на причудливо убранных волосах лишь утром доставленный венец: тугой плющ, нежные розы и крохотные, кажущиеся игрушечными плоды граната, стеклянно блестящие сладкими зёрнами на разломе. И, глядя в зеркало, обласканная собственным стыдливо-восхищённым (“Всё равно хороша!”) взглядом, выше вздёргивает подбородок, открывая молочно-белую с синеватыми узорами сосудов шею, и выпархивает из ярко освещённых и жарко, по случаю не собирающегося таять снега, натопленных покоев прямиком в руки брата. Дублет Энцо кажется узким даже на вид, но улыбка не вымученная, а самая настоящая, живая и тёплая, заразительная до исподволь поднимающегося в груди смеха и непрошеной исповеди:
[indent] - Я сперва решила нарядить всех в рыжие парики, а потом передумала прятаться.
[indent] Это должен был быть особенный маскарад, маскарад-издёвка, брошенная в чужие и незнакомые лица перчатка: хотите королеву? идите и возьмите! Это должен был быть бал Джентиле, где каждый приглашённый стал бы одним из их семьи, осколком с искажёным от нервного хохота отражением, и заслонил бы от угрозы, отвлёк внимание, как огненные цветы фракров в ночном небе, - но Леона выбирает свободу. Леона выбирает встретить врага лицом к лицу, пусть даже её лицо закрыто кокетливой, вовсе не подходящей для пряток резной маской, а платье не похоже на доспех, она выбирает - не бояться, она выбирает - быть защитой своему народу, а не заслоняться им, и потому на руку Лоренцо не опирается даже, а касается едва-едва, будто из опасения улететь. Она защитит и его тоже, а пока позволяет вести себя через длинные галереи, широкие лестницы и даже пару узких, почти потайных коридоров к шумному, дышащему, нетерпеливому собранию гостей.
[indent] Леона вступает в бальный зал с такой яркой, бесстрашной улыбкой, с так очевидно напрашивающимся на стрелу горлом, что всем телом чувствует прокатившийся по толпе ропот и покрывшуюся мурашками спину: вы ведь не этого ждали? Она чуть щурит глаза, с первого взгляда находя и узнавая невысокую и величественную Джаду: никак не удаётся прочесть костюм - слишком непривычными кажутся серебро и хрусталь на смуглой, горячей даже на вид коже леди Канаан - и это слегка сбивает с королевы спесь. Леона вступает в бальный зал, не думая о дожидающемся своего часа завещании, милостиво склоняет голову, приветствуя тех, чьих лиц не увидит до самого рассвета, и нежным, как острие клинка, голосом велит вместо паваны играть сальтореллу. Она несёт себя в праздничное великолепие - трепетно-алую, точно в цвет румянца на щеках впервые влюблённого, несёт на своей голове упрямый и хрупкий плющ, чувственные розы и спелые гранаты, что в последнюю ночь этого года, века и тысячелетия становятся не просто символом Линтиса, но робкой надеждой. Леона клянётся никого не предать и выжить - и ступает на поле битвы Любовью.

мне сказали: любовь не похожа на это.
и ответом им было всего одно слово.

LAERTES BEAUREGARD
Лаэрт Борегар
Kensington — Insane

David Wenham
37 лет, виконт Вальдендон, член графского совета

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

Старшие сыновья Георга Борегара грезили историями о честных и благородных рыцарях, но одному из них стать рыцарем было не суждено от рождения — тогда он оставил эти мечты и предоставил своему брату возможность и удовольствие быть честным, благородным и поступать по совести.

Лаэрт рождается вскоре после своего старшего брата — поразительно, как мало времени требуется их отцу, чтобы отскорбеть по первой жене и жениться во второй раз. Георг Борегар не теряет времени: его первенец того и гляди скончается, несчастная душа в слабом и уродливом теле, а Георгу Борегару нужен наследник. Мать Лаэрта не подводит своего супруга: она рожает ему крепкого и здорового сына, который год от года становится только крепче и здоровее. Но несчастный уродец, родившийся прежде срока, так и не умирает и перечеркивает все надежды Пакетты Борегар на то, что ее сын станет виконтом, а после — графом.

Их отношения становятся тем лучше, чем больше Лаэрт взрослеет и выходит из-под влияния матери. Жестокие шутки и насмешки постепенно остаются в прошлом. Лаэрт понимает: старший брат живет не для, а вопреки, и он проживет так еще долго, а у него нет никакого желания пачкать руки в крови. Наверное, так и должно быть.

Ему четырнадцать, когда умирает матушка, и отец еще не оставляет надежд увидеть его своим наследником и не слишком скрывает своего желания — оно едва не разрушает то хрупкое взаимопонимание, которого Лаэрт достиг со старшим братом. Львиная доля этого доверия держится на мудром и спокойном Лаэрте, особенно во времена их молодости: его старший брат был слишком занят собственными обидами на весь мир, чтобы стараться поддерживать с родственниками добрые отношения. Он бы переругался со всеми окончательно, не будь рядом Лаэрта. Галахад никогда не будет таким открытым, как он, никогда не будет доверять собственной семье, как он, никогда не перестанет подозревать, а еще он никогда и ничего не забывает. Лаэрт думает: тяжело, должно быть, так жить. Его старший брат все воспринимает как состязание и вызов и болезненно реагирует на собственные проигрыши, пока не становится старше и не набирается ума. С возрастом Лаэрт находит объяснение и этому.

Лаэрт едва ли станет графом, а если станет, то в преклонных годах, и с каждым годом эта мысль волнует его все меньше. Он умный человек, славный Лаэрт, он знает, что Галахад лучше него во всем, что касается сохранения и приумножения их семейного богатства. Ему и так неплохо живется: он женат на прекрасной женщине, которая родила ему чудесных детей, и с самой своей свадьбы он никогда не прикасался к продажным девицам и всегда возвращался к своей супруге. Он знает: брат завидует ему. И от этого чувствует себя самую малость неловко, как во времена, когда отец был жив и ясно давал понять, кто из его старших сыновей — его любимец.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Галахад завидует Лаэрту: тот нормального роста, хорош собой и счастливо женат. И, разумеется, он всем нравится. У Лаэрта есть все, чего у Галахада никогда не будет, несмотря на его власть и состояние.
Галахад доверяет, но не доверяет Лаэрту: тот входит в графский совет и в его составе управляет делами графства, когда Галахад в разъездах, и никогда у Галахада не было поводов сомневаться в том, что брат не желает ему зла. Но такова природа Галахада: он не может доверять кому-то полностью, и в особенности — своим родственникам.
Лаэрт — наследник Галахада в том случае, если последний не женится и не заведет детей. Что будет, если Галахаду все-таки приспичит сделать и то, и другое — хороший вопрос.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
— Покойная Пакетта Борегар, мать Лаэрта, приходилась Галахаду не только мачехой, но и дорогой тетушкой. Любви к племяннику-пасынку ей этот факт, увы, не прибавил.
— У Лаэрта и его жены Амиции как минимум двое детей: Георг, который, как и его отец, неплохой человек, но Галахад уверен, что графством он управлять не сможет, и Бастьенна, которую Галахад в своих мечтах видит наследницей, потому что у нее дядины и дедушкины мозги.
— Еще у Лаэрта есть младшие братья Агравейн (подавшийся в наемники), Борс (трагично скончавшийся в шестнадцать) и Блез (повеса, пьяница, транжира и картежник, который к тому же все еще не женат), а также младшая сестра Бланшфлер — копия своей матушки.
— И тут как-то так вышло, что день рождения у него 10 марта.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая, ЛС, другая связь по желанию.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост, в котором появляется Лаэрт

— Рад, что ты, наконец, вернулся.

Эти слова — не самое странное, что он когда-либо слышал от Лаэрта, но все равно они по определению так необычны в своем звучании, что Галахад едва не спотыкается на ровном месте. Он останавливается, слыша, как Грэно шаркает, тоже резко останавливаясь за его спиной, и с подозрением смотрит на младшего брата, пока тот, сидя в большом кабинете, подбрасывает и ловит легкий кинжал, грозя попортить мебель или ковры первым же неосторожным и нерасторопным движением.

— Ты наконец-то придумал способ избавиться от меня, который не ляжет на твою совесть тяжелым камнем?

Лаэрт издает похожий на хрюканье смешок, садится прямо и, протянув к нему руку, хлопает его по плечу.

— Пока нет, маленький братец, но я обязательно сообщу тебе, когда придумаю. Нет, просто наконец-то ты сам разберешься с Блезом, моего терпения на него уже не хватает. Паршивец спустил свои деньги шлюхам.

— Интересный оборот, но не то чтобы это было что-то… — Галахад расстегивает плащ и бросает его Грэно.

— Ты не понял, — Лаэрт объясняет это с лицом, преисполненным терпения: такое у него началось с тех пор, как он завел детей, и они стали страшно его изводить, а его строгая супруга запретила ему грубо выражаться. — Он спустил деньги шлюхам в карты.

— О! — Галахад издает ехидный смешок. — Всегда знал, что рано или поздно шлюхи трахнут его, а не он их.

— Это еще не все. Во-первых, он пришел пьяный и жаловался на то, что какая-то из ваших девчонок спрашивала, когда ты вернешься, залезая к нему в штаны.

— Неприятно, — граф цокает языком без всякого сочувствия и расстегивает многочисленные пуговицы жилета.

— Во-вторых, он уболтал их обслужить его в долг. Когда стало ясно, что долг ему отдавать нечем, потому что я отказался давать ему деньги, пришла Нортье. Сюда. В замок. И очень вежливо попросила о встрече с виконтом Вальдендон, раз уж граф отсутствует и не может помочь ей в ее бедах.

— Оу, — на этот раз, морщась, он сочувствует вполне искренне. — Со стеком?

— С плетью.

Галахад жмурится и втягивает воздух через сжатые зубы. Настроение госпожи Нортье обычно можно определить по тому, что находится у нее в руках.

— И что ты?

— А что я? Пришлось с ней встретиться: мастер Вернер сказал, что это не в его компетенции. Больше всего боялся, что она встретится с Амицией, но боги миловали. Она была очень вежлива, изложила проблему и проворковала «Что же мы будем делать, мой лорд?»

— Надеюсь, ты отдал ей деньги?

— Отдал. Но усмири уже Блеза, заклинаю: может, для вас двоих встречаться с этими девицами по-прежнему в порядке вещей, а у меня есть жена, которая не поймет такие фокусы.

— Спасибо, Лаэрт. Я постараюсь, но ничего не могу обещать.

— Кстати, чуть не забыл со всей этой возней с Блезом, — Лаэрт поднимается, оставляет на столе ключи от графских комнат, которые всегда остаются у него в отсутствие Галахада, и подходит к двери, ведущей в салон, а через него — в коридоры, где расположены все прочие жилые комнаты. — Первое: Бастьенна, наконец, возвращается из этой дыры, в которую сорвалась вслед за леди Ариадной. И второе: Нортье просила передать, что не злится на тебя, и прислала тебе подарок.

Покачав головой, Лаэрт усмехается и выходит.

---

Темноволосая Бригитта покидает его, вскоре после того как ему сообщают о приближении Бастьенны и ее сопровождения — а также барона Мортимера с супругой. Из всех девочек госпожи Нортье Бригитта — самая холодная и самая умная, и он подозревает, что гораздо большее удовлетворение она находит не в их близости, а в возможности полистать пару-тройку книг, пока он занят не ей. Когда она лежит на постели, с книгой в руках, в одной только жемчужной нитке на шее с маленькой серебряной буквой «Б» и с тяжелыми темными локонами, отброшенными за спину — с нее хоть картину пиши. Но прощаться с ней после хорошо проведенного времени гораздо легче, чем с Лоттой: последняя доводит свою игру в чувства до такого предела, что заставляет его смущаться непонятно чего.

Мортимер заводит нудную тяжбу за клок земли с Вризами как будто бы нарочно для того, чтобы чаще заставлять графа смотреть на его рожу, да еще и задирать голову. На сей раз Ариадну приходится приветствовать не теплее, чем всякую чужую (чужую) женщину, но Галахаду все равно кажется, что барон хмурится сверх своего обычного мрачного вида. Надо показаться перед ним вместе с Каталиной что ли, чтобы как-то закрепить этот образ в его голове: было бы обидно стать объектом подозрений Мортимера, когда его даже подозревать не в чем. Или с Бригиттой: чтобы она показала не только эффектное тело, но еще и сказала что-нибудь умное и сразила Мортимера наповал.

Ариадна никак не дает о себе знать, но на этот раз выносить ее внимание проще. Она еще поймет. Она еще решится. Она не из тех, кто может заставить себя пылиться в дальнем углу, лишь бы быть порядочной.

Вечером Галахад отмокает в ванне, жалея об одном: что с ним сейчас нет ни одной из девочек госпожи Нортье, и некому потереть ему спину, как они умеют это делать. На сон грядущий он дымит старой вишневой трубкой, листая трактат «О лекарственных веществах», и вообще чувствует себя вполне благостно, несмотря на невозможность встречи с желанной женщиной, пока в дверь не скребутся. Грэно.

— Да? — ворчит он, не выпуская изо рта трубку и всего на мгновение оторвавшись от снабженной подробной иллюстрацией страницы, повествующей о свойствах белены.

— Ваше сиятельство. К вам баронесса Коннахт. Леди Мортимер, — мальчишка мнется и говорит совсем уж шепотом: — Кажется, она чем-то расстроена.

— А это уже не твоего ума дело, — прежним тоном замечает граф, но тут же кладет трубку и, отодвинув подставку для ног, слезает с кресла. — Принеси мантию. Не встречать же мне ее в рубахе.

Пока сквайр идет за гостьей, Галахад затягивает завязки рубахи, отряхивает от невидимой пыли брюки и запахивает мантию. Он слышит шаги из столовой и отворачивается от зеркала, напоследок проведя рукой по спутанным и еще влажным после ванны волосам. Грэно открывает перед гостьей дверь кабинета.

— Грэно, принеси нам хорошего вина, — кивнув, мальчишка закрывает дверь кабинета и удаляется.

Граф делает несколько шагов навстречу Ариадне, с беспокойством всматриваясь в ее лицо.

— Моя леди? — Грэно, кажется, был прав, и что-то на самом деле не так. — Все в порядке? Странно видеть вас здесь в такой час. Присядете?

LIBRANDO GENTILE
Либрандо Джентиле
”Семья, долг, честь”

david oakes
32-33, принц Линтиса

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Вновь встречаясь с братом в Ензаале, Леона с удивлением замечает, что теперь они с Либрандо выглядят одинаково плохо: у неё виски в липкой испарине и зеленоватое от качки лицо, у него - чёрные синяки под глазами и запавшие щёки. Принц не жалеет себя, забывает есть и спать и кланяется заторможенно, мыслями пребывая где угодно, но только не у трапа воздушного корабля. Он поднимает взгляд, смаргивая пелену перед глазами, но рапортует громко и чётко: количество жертв чудовищного наводнения, именитые семьи, в полном составе пропавшие без вести, разрушения, которые не удастся восстановить до зимы даже при помощи магов. Либрандо спокойно сообщает о принятых для предотвращения болезней и мародёрства мерах, но за сухим тоном прячется зарево костров и ровные ряды виселиц - а ещё отчаяние, к которому он не привык. Принц разворачивается, приглашая сестру пройти и увидеть всё своими глазами, но не щёлкает каблуками по дворцовой привычке, и Леона вдруг понимает: подобных ребячеств больше не будет.

[indent] Либрандо был уверен, что станет следующим королём Линтиса: первенец короля Лауреано и его супруги Денезы с детства отличался умом и непомерной гордостью, был здоров, красив и обаятелен. Ему легко удавалось расположить к себе людей, очаровать их любезным и учтивым обращением, у каждого вызвать восхищение и любовь к себе. Либрандо одинаково легко сжимал рукоять меча и ласкал пальцами музыкальные инструменты, разбирался в стихосложении, живописи и искусстве войны, и не было ему равного ни на ристалище, ни на балах. Он был бы воином, поэтом и королём -  но боги рассудили иначе.
[indent] Когда Леона объявила себя правительницей Линтиса при живом отце, когда вся столица присягнула ей, облачённой в золотой свет божественного знамения, на верность, а венец опустился на ярко-рыжие, как у всех Джентиле, волосы, надежды Либрандо разбились. Ему было суждено остаться вечным принцем, всеобщим любимцем, другом всей линтисской аристократии - и только. Либрандо старательно делал вид, что произошедшее всего лишь позабавило и удивило его, и не очень-то понимал, как жить дальше, как быть с собственными амбициями и желанием всё исправить. Блуждая во тьме, он неотвратимо приближался к пропасти, истово веруя, что несёт спасение семье и королевству, и всё-таки сохранил каплю здравомыслия, чтобы, узнав о планах линтисской аристократии сместить Леону с престола, не возглавить заговор.
[indent] Он не знал, что именно это спасло ему жизнь. Когда вместо Леоны был по ошибке убит Лауреано, когда в ночь празднования Нового года обрушились дворцовые своды, а верные Ладису люди без шума и жалости заперли не успевших сбежать заговорщиков в темницы, его не тронули. Он не знал, что королева собственноручно вычеркнула его имя из списка подлежащих аресту и допросу, но понимал, что прошёл над пропастью - и оттого в мае первым вызвался ехать на южное побережье, дабы лично проследить за восстановлением городов после неестественного цунами. Вид чужих страданий отвлёк его от жалости к самому себе и страха за жизнь, а участившиеся сообщения о странных, непонятных событиях по всему континенту напомнили, что мир не вертится вокруг него - и что с этим миром творится что-то неладное.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Если до коронации Леоны Либрандо считал сестру лишь бессловесной и ничего не значащей тенью больного отца, то позже был вынужден принять её главенство над семьёй и страной - но не смирился с ним, а потому не сообщил о зреющем против королевы заговоре. Сейчас, когда заговорщики казнены или наказаны как-то иначе, а он не только остался в живых, но и нисколько не потерял в правах и привилегиях (что мастер над шептунами считает большой ошибкой), Либрандо слишком занят искуплением вины, о которой Леона лишь раз упомянула в приватном разговоре. Королева не обвиняет его, но простить и довериться как раньше тоже не может, лишь продолжает любить и жалеть о принятом братом решении молчать. Им предстоит долгая дорога друг к другу, и было бы славно, если бы они сумели помириться раньше, чем этот мир станет ареной для божественной битвы и сгорит как тысячи других миров.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
• Рыжий, как и все Джентиле (даже если возьмёте Дэвида Оукса с натуральным цветом волос).
• Женат или был женат, есть законные дети.
• В мае-июне 1000 г. находится в графстве Ензааль на южном побережье Линтиса и руководит восстановительными работами после наводнения.
• На форуме есть наставник и друг Либрандо - магистр Теобальд Шепард. Автор НПСа готов играть как в прошлом, так и настоящем, так что без эпизодов не останетесь.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая, ЛС и ТГ

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост

В клетке твоей, льётся юный ручей
Он же перестанет биться, перестанет биться
Жизни твоей из долин цветущих огней
Больше не случится, больше не случится

[indent] Её короновали в полдень.
[indent] Леона не чувствует тяжести отцовского венца, не чувствует, как ловкие руки верховного магистра закрепили его шпильками во взбитых в торжественную причёску локонах, пресекая любую возможность уронить и вызвать разговоры о дурном предзнаменовании, не чувствует, как каждый взгляд - а их тысячи - пытается снять с неё позолоту божественной милости. Сильный, звучный голос Новеллы разносится над головами, отзывается в костях медным гулом кимвалов, и старые слова, истёртые многими веками и многими королями до неё, не вызывают ни капли трепета. Нынешняя правительница Линтиса принимает корону без печали и радости, со спокойствием идейного самоубийцы, со смирением человека, видящего свой путь на целую вечность вперёд. Леона не чувствует, как теплы руки Её Сиятельства, когда Новелла помогает девушке, скованной по рукам и ногам расшитой золотом и жемчугом парчой, подняться с колен и роняет последнее слово как всю тяжесть небесного свода - и плечи королевы остаются неподвижны. Она стоит спокойно, без тени улыбки на неподвижных губах, лишь взгляд мечется от одного человека к другому, не находя того самого, и против воли останавливается не на тех, кого она сейчас желала бы видеть. Но отныне она - королева, та, что взошла на престол вопреки всем законам, и в полной тишине обращается не к отцу, не к брату, не к дяде, в чьих ледяных глазах плескалось изумление, а к своему неудачливому жениху.
[indent] - Милорд?
[indent] Арно Арнтсен бледнеет до белизны лонгрейского мрамора и протягивает ей руку так, будто голову кладёт на плаху - и Леона едва касается его твёрдой ладони в мозолях от постоянных упражнений с мечом. Тот, кого прочили ей в мужья, не будет расплачиваться за неудавшуюся шахматную партию, а отбудет из Ратьена с благодарностью по его выбору - и возможностям королевы. Арно провожает её до покоев, а за ними, похоронно молчащими, тянется уже целая толпа, но Леона подзывает двоих: шёпотом просит Ладиса хоть сколько-нибудь успокоить взволнованных неожиданных поворотом событий родных да найти того, кто сможет превратить свадебный пир в коронационный, и во весь голос - Орлейт помочь отцепить от платья шлейф. Разумеется, это лишь предлог: ей нужно хоть в ком-то увидеть память о той Леоне, что была до этого дня, и леди Абрео, её названая сестра, первая в числе друзей и зеркало, что надёжно хранит правду, подходит для этого лучше всего. Леона бросается в её объятия, как утопающий - в девятый вал бури, дышит прерывисто и по-прежнему не чувствует, как вздрагивает её узкая спина под форменным платьем, новым и жёстким, ещё непривычным и месяца не проходившей во фрейлинах воспитаннице королевской семьи.
[indent] Леона не чувствует ничего, пока Орлейт не отдаёт ей сложенный вчетверо лист бумаги  без единой надписи, но в крошках грифеля, мраморной пыли и - будто мало этого - едва уловимо пахнущий кардамоном. Леона не решается открыть его сразу, лишь шепчет беззвучно: “Найди его”, - но верная подруга понимает, и, расправив в последний раз складки на шёлковом газе прозрачных рукавов, провожает её к изнывающей от нетерпения свите. И, вероятно, это настроение передаётся молодой королеве, что не может более оставаться неподвижной и каменной, а устремляется вперёд, подгоняет всех и вся, приносит с собой кипучую молодую энергию, топя в невесть откуда взявшейся уверенности всеобщей любимицы возможные протесты. Тревога окружающих унимается не сразу, но постепенно празднество набирает обороты, а Леона с ловкостью куницы заслоняется вежливыми беспредметными разговорами от тех, с кем не хочет говорить (взгляд Либрандо упирается в бьющуюся на горле жилку остриём мизерикорда). Леона танцует, смеётся, благосклонно выслушивает льстивые и не имеющие ничего общего с реальностью заверения, что в ней всегда видели достойную правительницу. Ей лучше знать, что она всегда была лишь тенью, молча сидевшей у ног отца с вышиванием, погружённая будто бы в своим мысли, а на деле - в бесстрастную оценку происходящего. Её никогда не брали в расчёт, и Леона никого не винит: не брали бы и дальше, если бы не Ладис, позволивший её дерзким думам расцвести. И правительницей она бы не стала, даже если бы вышла замуж: дело тени - лежать у ног, а не взирать с высоты трона. Но пока она спускается на выложенный узорчатыми плитками пол и просит сыграть турдион.
[indent] Леоне удаётся вернуться к себе и запертому в ящике туалетного столика письму только поздним вечером. Она отпускает горничных, как только те освобождают её из плена нарядной одежды и драгоценностей, дрожащими пальцами ломает простую печать, впивается взглядом в знакомый почерк и режется о крупные округлые буквы - а потом воет в голос, уткнувшись лбом в выложенную мелкой мозаикой столешницу, обжигается собственными слезами, заживо сгорает, не в силах выкричать боль тоски и предательства, на которое она пошла от любви столь же великой, что и её любовь к Лазарю. Любви, которая сделала её королевой Линтиса, и плоды этой любви ей приходится пожинать уже сейчас: вдовствующая королева желает побеседовать с правящей. Леона через дверь говорит, что будет готова принять её через четверть часа, и кое-как умывается, понимая, что не готова вовсе и только сарказма бабушки ей сейчас не хватает, чтобы взмолиться о пощаде. Но вместо этого только кривит досадливо уголок губ и, спрятавшись в просторном и великоватом ей халате, выходит в маленькую гостиную.
[indent] Амандина, в отличие от внучки, выглядит безупречно.
[indent] - Прошу простить мой вид, - Леона хочет ссутулиться, подлезть макушкой под узловатую старческую ладонь, как выпрашивающий ласку котёнок, но она только приглашает вдовствующую королеву сесть и выжидательно складывает руки на коленях. Ждать долго не приходится: бабушка копила возмущение целый день, выварила его до точных и хлёстких фраз, хотя первая так и соблазняет обмануться и счесть этот вопрос досужим любопытством старой женщины - но Леона слишком давно знает Амандину.
[indent] - Необходимостью, - и замолкает по привычке.

DUNVAL AERTS
Дюнваль Артс
Я рожден, и это все, что необходимо, чтобы быть счастливым

philip winchester
45-47, граф Эрселлена, тесть короля Нерона

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Предки Дюнваля начали править Эрселленом менее трёх веков назад, кровью заработав эти землю и титул. Он был единственным наследником своей матери и, оставшись круглым сиротой в пятнадцать, получил причитающийся титул при поддержке малого совета графства. Первые годы его правления Эрселленом не были отмечены ни большими успехами, ни громкими поражениями, ибо молодой граф действовал в основном по указке наставников. Тот же малый совет подталкивал его к женитьбе и обзаведению законными наследниками, дабы не очень древний, но славный род Артсов не вымер окончательно.
[indent] Выбор Дюнваля пал на Саласию Эйландер, леди Белльгард и единоутробную сестру графа Остердорна. Это была исключительно выгодная для будущих супругов сделка: девушка так же осознавала необходимость замужества и так же не хотела связывать себя с кем-то брачными узами, была хорошо воспитана, привлекательна и умна, поэтому с ней можно было выстроить прекрасные деловые отношения. Так и случилось; Дюнваль и Саласия вскоре сыграли свадьбу, показались вместе подданным - и благополучно разъехались по разным городам, ведя активную переписку и изредка встречаясь на официальных мероприятиях.
[indent] Их брак был весьма удачным, и помехой ему не стала ни война с графом Тотерона, ни давление малого совета, который вскоре пришлось распустить, ни то, что дети графской четы появились на свет спустя несколько лет.  Дюнваль и Саласия были прекрасными родителями, искренне любили, заботились и поддерживали Фредерика и Сильвию. Для Артсов было важно, в каком мире будут жить и править их дети, поэтому когда о скорой кончине короля Вергилия заговорили всерьёз, именно Дюнваль договорился об устройстве судьбы своих сына и дочери. Новый король - новые порядки, и именно граф сейчас выходит из тени, становится одним из тех, на кого смотрят, от кого чего-то ждут, и Дюнваль не из тех, кто упустит свой шанс.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Самая крепкая и нежная дружба, которая может быть между людьми, состоящими в браке уже больше четверти века. Саласия высоко ценит честность мужа, его заботу о ней и их детях, готова всегда встать на защиту супруга, будь это очередная ссора с её братом или разбитое в итоге неудачного романа сердце. Будучи официальной фавориткой принцессы Веспасии, Саласия знает очень много из того, что будет полезно её мужу, не скрывает каких-то важных закулисных интриг, и сама получает от него весточки о чужих планах и тайнах.
С графом Остердорна отношения крайне тяжёлые, ибо Морван по сей день не смирился с выбором сестры; с графом Тотерона - эволюционировали от вражды к решению породниться через детей.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
• Умный, спокойный, дальновидный, не чужд иронии. Поддерживает нынешнего короля, а во время рубиновой гонки был в числе шести драйдельских графов, которые однозначно выступили за кандидатуру принца Нерона и были готовы начать войну ради того, чтобы трон достался именно ему.
• Выглядит моложе реального возраста из-за ошиальского порошка.
• Сердечные привязанности - на усмотрение игрока, но играть в большую и чистую любовь между Дюнвалем и Саласией мы точно не будем)

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая, далее Telegram

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост с упоминанием Дюнваля

[indent] У Саласии шаги мелкие, быстрые, лёгкие, а подол платья - тяжёлый и шумный, хлопает по щиколоткам, вьётся водоворотом, предупреждая: не подходи, утонешь, - и глаза графини Эрселлена теперь не небесная лазурь, а глубокий омут. Саласия идёт между шатрами, горделиво вскинув голову и с полным сознанием своего права быть здесь, а господа и их слуги торопятся расступиться, дать ей дорогу, вот только сворачивает молодая женщина не к шатру мужа, чтобы пожелать удачи и привязать на локоть расшитую ленту, а совсем в другую сторону. Дюнваль, верно, был бы очень удивлён, даже растерян, а попусту рисковать благополучием супруга Саласия не собиралась: разве сможет она отыскать ещё одного хотя бы вполовину столь же понимающего и умного мужа? Лучше поздравит потом, когда он с честью выйдет победителем из одной схватки, и сделает вид, что не заметила, когда проиграл следующую, а пока отыщет Морвана.
[indent] О брате она беспокоилась изрядно, и тем больше, чем свободнее и сильнее чувствовала себя в новом статусе. Это Саласия теперь может проявлять к матери лишь внешнее почтение, а на деле отгораживаться титулом графини Эрселлена и не обращать внимания на то, что считает неудобным для себя или невыгодным для мужа, а Морван… Нелегко быть ребёнком Кассандры Белльгард, а отобравшим у неё власть сыном - и подавно, поэтому в письмах Саласии сквозь строчки легче лёгкого читалось: “Будь осторожен, милорд, я тревожусь о тебе”. Вины за то, что оставила его в одиночку бороться с матерью, она не испытывает: Морван сильнее, Морван справится, но, случись что, сестра всегда готова встать на его защиту - и придержать за рукав, без слов умоляя подумать и не делать глупости сгоряча. Про те случаи, когда глупости приходилось предотвращать метко брошенной туфелькой, Саласия предпочитает не вспоминать.
[indent] Слугу, пытающегося не пустить её в шатёр, она отодвигает в сторону куда эффектнее, чем смог бы любой маг или даже сам король - всего лишь взглядом, обещающим нескончаемые муки на ближайшую вечность. Саласия уже не Белльгард, а Артс, но тем страшнее: мало ли как изменило её замужество! мало ли какие порядки в Эрселлене, что по другую сторону гор Вечности! Про то, что графиня живёт в Аноморе и Карваллу, мягко говоря, недолюбливает, слугам её брата даже подозревать не стоит, поэтому сопротивление гаснет, не успев толком вспыхнуть, а взгляду предстаёт герой дня и хлопочущая вокруг него девица с длинной русой косой. Белый передник, флаконы тёмного стекла и разложенные тут же иглы и прочий врачебный инструмент выдавали в девице лекаря, а то, что она расположилась на коленях графа Остердорна - что рана вовсе не так серьёзна, как это показалось с трибуны. Морван терпит все манипуляции стоически, но взгляд, направленный на сестру, оживляется неподдельным весельем.
[indent] - В ваших услугах, милая, я уже не нуждаюсь, - он отпускает лекаря чуть морщась. - Меня сейчас добьют.
[indent] Девица слезает с графских колен нехотя, а на незваную гостью смотрит недовольно и остро, будто хозяйка дома на дерзкую мышь, что устроилась под обеденным столом и в ус не дует. Саласия только бровью дёргает, мол, брысь отсюда, и одну за другой бесстрашно вынимает пробки из флаконов: вот эта вроде крапивой пахнет, - и прикладывает смоченную в зелёной жидкости тряпицу к лицу брата. За спиной затихают звуки шагов, где-то в отдалении шумят зрители, радуясь и досадуя, а Морван лишь улыбается разбитой губой, как шкодливый кот.
[indent] - Меня отпустили ненадолго, - сразу предупреждает графиня. - Милосердие Её Высочества не безгранично.
[indent] Саласия врёт и не краснеет, потому что кому как не ей знать, сколь великодушна и добросердечна сестра короля Вергилия. Прекрасная Веспасия прекрасна не только потому, что Саласия ей служит, что влюблена в неё сверх всякой меры, а красотой лица принцесса способна затмить и солнце, и луну, но и потому, что она благородна душой и чиста помыслами, более всего заботясь о благе королевства и своём брате, и это сближает их с Саласией ещё сильнее. Но об этом, как и о том, какие разговоры они ведут, когда голова графини покоится на белом с любовным румянцем плече принцессы, Морвану лучше не знать. Не когда речь идёт о его сестре и его невесте.

EYCK
Эйк
Противу зла надобно поспешать с чистым сердцем и совестью, с поднятой главою! А кого мы видим здесь? И вы еще удивляетесь, что на наши головы пала кара? Мы дошли до предела возможного! Не надо испытывать божескую милость.

sean bean
около 50 лет, наемник, возможно, бывший рыцарь, но это не точно
‹занят›

Одним своим видом Эйк внушает некое уважение, кажется солидным и правильным — тем хуже разочарование восторженных романтиков, когда он оказывается просто еще одним наемником. Не самым плохим, даже по-своему правильным и честным, но все еще наемником: он берет то, что плохо лежит, он не медлит перед убийством — а еще он молится богам до и после каждой битвы, потому что чрезвычайно набожен. Ну всамделишный рыцарь, как ни посмотри — а может, он и правда был рыцарем, по крайней мере, читать он умеет.

А еще он весьма внушительно рубится бастардом и осуждает всеобщую половую распущенность, потому что, видите ли, она думать мешает — как будто сам никогда не трогал девок, старый лицемер.

JHERONIMUS
Иероним
Как же так? Мы там, в бою, раним для того, чтобы из-за этих ран умирали. А вы, стало быть, лечите? Я вижу в этом полное отсутствие логики.

iwan rheon
около 30 лет, наемник, врач, военно-полевой хирург

Если врач знает, как срастить кости, он знает и как их сломать, если он знает, как изготовить лекарство, он знает и то, как сделать из него яд. Если он знает, какие удары смертельны, он может воспользоваться этим знанием не только для спасения жизни. Есть люди, которые не лезут в драку не потому что слабы или человеколюбивы, а потому что не любят попусту расходовать силы. Иероним не рвется в бой, потому что у него есть куда более важная задача, и для ее выполнения его рукам лучше оставаться твердыми, а дыханию — ровным. Но если понадобится, всегда собранный и спокойный Иероним всегда может отстоять и себя, и своих товарищей.

Иероним не меняется в лице, когда переходит от врачевания к бою — он только меняет нож на тесак. А еще Иероним — не маньяк с тесаком, не садист и не ударенный на всю башку псих: он собранный, четко рассуждающий и обдуманно действующий полезный соратник.

ARTEMISIA
Артемизия
«Черт! Глянь-ка, Мильва, что там такое?» — «Просто тебе ухо оторвало. Ничего страшного».

lena headey / natalie portman
25-30 лет, наемница, лучница от всех богов разом

Как говорится, «Я могу попасть стрелой белке в глаз, чтобы сберечь мех». На белках они как-то не проверяли, но по человечьим глазам дочурка охотника и впрямь лупит — залюбуешься. Выглядит она несколько хилой, что не мешает ей натягивать тяжелый лук, стрелы из которого пробивают дубовую доску. Если поблизости есть живность — голодать они точно не будут.

Однажды отымела стрелой того, кто хотел отыметь ее, не спросив ее дозволения. Весь отряд хохотал так, что животы свело, и все дружно сидели по кустам, пока Артемизия оттирала стрелу от крови и дерьма. С тех пор всех ее возможных поклонников ждут страшные рассказы о запытанных ей до смерти мужиках и советы бежать как можно дальше. Ну а что, ведь тот неудачник и впрямь не выжил.

ALBRECHTE
Альбрехта
Ведьма не должна бояться даже самого мрачного леса, потому что она должна верить всей своей душой, что самое страшное в лесу — это она сама.

maria brink / carice van houten
около 30 лет, наемница, иномирянка, маг
‹занята›

У Альбрехты достаточно странностей, чтобы слегка ее остерегаться, но недостаточно, чтобы прирезать ее во сне — хотя раз-другой она была к этому близка, но ее спутники и дорогие друзья каждый раз думали, что польза от нее пока перевешивает ее странности. К тому же она ужасно красивая, и каждый раз ну просто рука не поднимается.

Когда-то у нее было другое имя, и сама она, пожалуй, была совсем другой, но смена обстановки, новый мир и новый образ жизни сильно ее надломили, а в обмен дали силу и власть магии. Альбрехта не обходится одной магией, но острые предметы у нее время от времени забирают: нет, своих она, к счастью, не трогает, но как-то раз (или два) срывала важные встречи тем, что вскрывала горло от уха до уха тем, кто мог бы им заплатить. Кто знает, что там творится в ее голове, но магическая поддержка еще никогда не была лишней, в бою она еще никого не подводила, и пока Альбрехта живет. Да и не хочет никто проверять, что будет, если убить ее не сразу и дать что-то понять.

GIOTTO
Джотто
Если ты собираешься умереть, это не значит, что стоит отказывать себе во сне.

sam claflin
около 30 лет, наемник, линтисский дворянин, умник и главный переводчик

Все знали, что из молодого Джотто, будь он хоть трижды старшим сыном и первенцем, весьма посредственный правитель — даже сам Джотто что-то такое подозревал, когда время от времени отрывался от охот, любовниц, любовников и рыцарских романов, которых, право слово, у него было гораздо больше, чем следует. На самом деле толк от Джотто тоже был, но особенный: авантюристская натура его явно не создана для тихой жизни, и неприятности он на свою благородную шею находил задолго до того, как стал наемником — просто надо было знать, как применить его таланты. В Линтисе Джотто чешет языком за всю честную компанию — ровно так же он чешет языком и в Драйделе, но уже на драйдельском, и иногда он чешет языком так много, что все остальные только и думают о том, как бы его заткнуть.

Ко всему прочему он ловко управляется со шпагой и дагой, не мажет лишний раз, если дать ему арбалет, прекрасно заговаривает зубы и подбил какую-то дурацкую теорию о великом уравнении под их грабежи.

NASREDDIN
Наседдин
За двадцать лет кто-нибудь из нас уж обязательно умрет — или я, или эмир, или ишак. А тогда поди разбирайся, кто из нас троих лучше знал богословие!

pedro pascal
около 35 лет, фракр, наемник, повар, швец и на дуде игрец

Никто так не маринует мясо, как это делает Насреддин. Никто не может зашить дыру в дублете так мастерски, что даже шва не будет видно, кроме Насреддина. Еще он раз за разом строгает себе из тростника дудочки и знай дудит днями напролет, но этому его занятию не так-то просто дать однозначную характеристику. Чешет языком он не хуже Джотто, мастерски прикидывается простаком, а уж заставить его поднять зад может разве что враг или непреклонная Уда — и то если ему не удастся отбрехаться и заставить других работать за него.

Скачет с копьем так, как будто с ним и родился, да еще и стишок может попутно зачитать, потому что человеку никогда не помешает толика малая мудрости, а в особенности — перед самой смертью. Полагает себя большим мудрецом, но после пары кувшинов молодого вина здесь все мудрецы.

ODA
Уда
Халатность погубит этот мир. Уж поверьте!

ellie kendrick
около 25 лет, скифенка, наемница, знатный хозяйственник, без которого все по миру бы пошли

Она прошивает человека копьем насквозь — а потом долго и шумно сокрушается, что мерзавец попортил ей костюмчик своей кровью, да и все остальные вымазались как свиньи, и у них денег не хватит отстирываться и менять одежду, а она им не прачка, чтобы пальцы сбивать. В Шерите ее талант наверняка пропал бы, а вот на континенте пошел в дело: Уда безбожно торгуется, бессовестно выбивает скидки, безукоризненно находит что угодно и где угодно и безжалостно костерит всех на чем свет стоит, если ей кажется, что траты были необоснованными, и скоро эти недоумки начнут занимать друг у друга и у нее по кругу до следующего дела.

Прекрасно обращается с копьем и метательным топориком, раскраивает черепушки как древняя и страшная богиня и мастерски вырывает золотые зубы изо ртов покойников.

TIZIANO
Тициан
Если человек хочет убить тебя, это зло. Если этот же человек дал тебе золотой, спас тебе жизнь и убил другого, незнакомого тебе парня, это добро?

paul kaye
45-50 лет, наемник, маг и друид

Тициан тихий и кроткий, не обижается ни на шутки, ни на оскорбления, а короткий меч держит скорее для того, чтобы точить его, чем использовать в бою. А ведь был бы, наверное, нормальным человеком, если бы его не прибило этим самым друидским аспектом. Но в отряде его в принципе любят и таким: он — кто-то вроде странного дядюшки, который добренький, добренький, а потом крысы отожрали тебе пятки, если ты плохо себя вел. Зато медведи не жрут, и даже комары — только изредка.

Все сходятся во мнении, что Тициан делает самую убойную настойку, какую они только пробовали. До невозможности полезен, когда надо быстро сверкать пятками в глушь, чтобы точно не нашли, или вытащить из этой глуши тех, кто хочет, чтобы их не нашли. Одно плохо: птицы, которые прилетают к нему пощебетать о секретиках, вечно гадят тебе на башку.

PLAUTILLA
Плаутилла
Постоянное желание сделать все правильно, и полное незнание, что именно — правильно.

bella ramsey
около 15 лет, дитя полка

Плаутилла училась ходить, драться и сквернословить примерно в одно и то же время, и научилась всему этому неплохо для ее возраста. Ее очень стараются не разбаловать, но как-то само собой выходит так, что все равно балуют. Плаутилла неплохо выучила: когда тебя ругает один из десятка «родителей», всегда можно сбежать к другому и переждать бурю.

Она умеет все понемногу: обращаться со шпагой и стрелять, помогать Иерониму и кое-как разбираться во всех его снадобьях и прочих премудростях — да и много всего другого. Еще немного — и Плаутиллу даже пустят воевать в строю, а не заставят отсиживаться в безопасности под присмотром Иеронима.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
У нас тут неполный десяток, потому что Плаутилла не в счет, десятый не так давно скончался, а достойного новичка так сразу на замену не найдешь: все-таки отряд таскается вместе так долго, что уже почти как семья. Да, дефективная, но уж какая есть — многие из них такой не видели. Не то чтобы у ребят идеальные псевдосемейные отношения, но они все-таки соратники и как минимум должны доверять тому, кто прикрывает им спину. В общем и целом у них это выходит.
Отряд — часть большой вольной компании, и в случае серьезных военных конфликтов быстро подтянется к остальным и сольется с ними в одну большую и страшную наемную армию, которая жрет, пьет и все разносит.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
— Все запаниковали. Все. Обстановка нервная, ничего не поделаешь, запаникуешь. Без разницы, кто ты и что ты — паника в мыслях, в голове. Но через пару секунд ты берешь себя в руки, а не начинаешь палить в кого попало и убивать людей.
— Предполагается, что ты будешь действовать, как профессионал. Психопат не может быть профессионалом. С психопатом работать нельзя. Не угадаешь, что такой мудак выкинет.
© Бешеные псы (1992)

...и это ответ на то, почему в отряде есть люди с некоторыми странностями, но, если кто-то по-настоящему съедет с катушек, свои же притопят его в ближайшей выгребной яме.
Что мы делаем: в составе вольной компании воюем в пехотном строю, с дисциплиной и порядком, когда никто не бегает с воплями от кавалерии и не ломает строй; сами по себе тоже не превращаемся в сброд и не ведем себя как толпа оборванцев с оружием. Еще мы время от времени грабим людей.
Что мы не делаем: не режем людей просто так, не пытаем ради развлечения (но пинаем их по ребрам, если они нас выбесили и вообще), не жжем деревни, и так далее, и тому подобное. Впрочем, если нам хорошо заплатят, то можем и пытать, и пинать под ребра, и немножечко что-нибудь жечь.

● Можно менять внешности. Имена в теории тоже, но, как вы могли заметить, все имена персонажей по большей части имеют отношение к художникам, по большей части — периода Возрождения (кроме Насреддина, он мальчик особенный, и Уды, у нее другая художница) — и было бы неплохо оставить этот момент при смене имени.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая и ЛС или телега — любой удобный вариант.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост

Матушка заделанного королем на стороне принца не показывает не то что лица, а даже краешка рукава. Оно и понятно: с какого бы перепугу ей тратить время на горстку диких оборванцев? Рембрандт на свой счет надежд не питает: кому-то, может, и нравится что-то эдакое в наемниках (люди вообще иногда странные существа — это факт давно известный), но большинство лэди и лордов кривят носы от таких, как он. Это естественно, он не напрашивается: ему в их компании тоже совершенно нечего делать. Этикеты-шматикеты учить и бояться рыгнуть за столом? Зачем? А все-таки какая жалость, что одним глазком нельзя посмотреть на королевскую бабенку — было бы потом о чем рассказать ребятам. Да и самому… вспомнить. Кожа у нее, должно быть, гладкая. У знатных всегда гладкая кожа.

---

С утра пораньше, в такую, честно говоря, рань, что даже срать не хочется, их расталкивает хозяин постоялого двора и присоединившийся к нему вечно бодрый Тициан. Рембрандт с трудом продирает глаза, трет их ребром ладони, взъерошивает себе волосы и первым делом, облизывая сухие губы, выхватывает у Эйка кувшин с вином и опустошает в несколько глотков. Во рту как будто грязная разухабистая оргия прошла, непременно с лошадиной мочой и дохлыми кошками, и даже после молодого вина этот дрянной вкус никуда не пропадает. Он проводит языком по зубам, даже дышит себе на ладонь — и правда что ли несет?

— Что за дрянь мы вчера пили? Я бы яйца отрезала тому козлиному выблядку, который сообразил эту мочу, если бы только могла… хоть что-то.

Уда поднимается с пола, где ее только что чуть не затоптали при пробуждении: Рембрандт смутно припоминает, что вчера они бросали жребий, кому спать на полу, и ей не повезло. Ну или она спала с Эйком и свалилась на пол — в том состоянии, в каком они вчера были, он бы тоже мог свалиться на пол, если бы лежал близко к краю кровати.

— Мудло вы последнее — выжрать с утра все вино.

— Кто рано встает — тому Имита подает, — Рембрандт пытается шаркнуть ножкой, но получается так себе.

— Ну и пахер у тебя изо рта, — скривившись, Уда отпихивает его с дороги и выходит из комнаты.

Рембрандт приглаживает растрепанные волосы и переводит взгляд на Эйка.

— Что, правда так сильно несет?

— Вот ты смердячая свинья… да от нас всех сейчас несет. Постарайся лишний раз не дышать на нанимателей, а то они еще, чего доброго, передумают отдавать нам парнишку и потребуют обратно задаток.

— Ладно, сейчас освежимся, — Рембрандт трет лицо, зевает, и они тоже выходят из комнаты, едва не столкнувшись в узком коридоре с Иеронимом, Альбрехтом и Артемизией. — А скажи мне, Эйк: почему от одних с утра несет, а от других — слегка попахивает?

— А это, друг мой, внутренняя интеллигентность! — отвечает откуда-то снизу лестницы голос Джотто. Тот встречает их, пристойно одетый и даже почти не помятый, со здоровенным куском кровяной колбасы в одной руки и вареным яйцом — в другой.

Рембрандт и слов-то таких не знает — нашел перед кем выпендриваться. Он ускоряет шаг и едва не скатывается по лестнице, проскакивает мимо линтиссца и на ходу стягивает рубашку: может, и есть еще кто-то в зале постоялого двора (да точно есть), но этот факт его волнует мало.

— Кто как, а я мыться — и вам советую, вонючие дамы и господа! Ну, кроме Джотто: он — девственник и поэтому не воняет, — ему приходится повысить голос, чтобы перекричать возмущение Джотто. — А то, говорят, у слепых отличный нюх — как бы нам не свалить его с ног!

Штаны он стягивает уже во дворе. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как в этом городе собиралось столько голозадых мерзавцев разом? От ведра воды из колодца, которой его окатывает Уна, перехватывает дух, но затем Рембрандт крякает, убирает с лица намокшие волосы — и почти чувствует, как оживает. Чтоб он еще хоть раз так храбро жрал незнакомый самогон! Он забирает у Уны ведро, и, пока она скидывает вещички, шлепает по влажной земле к колодцу.

---

После еды Рембрандт тщательно полощет рот, издавая звуки старого тонущего козла, но, пожалуй, выглядит в итоге достаточно представительно — по крайней мере, не худшим оборванцем, чем он был в прошлый раз, когда договаривался с человеком баронессы о деньгах. Он повязывает на голову «парадную» красную повязку, закрывая башку голову от солнца, и вообще вытаскивает пристойный дублет — ну так, на первый день. В следующий раз он его достанет уже в Хилоне, когда они будут подъезжать к месту, и снова будет кому на него смотреть.

Приличий ради они въезжают в огромные ворота и подъезжают к подготовленной карете и сопровождению не рысью и без залихватского свиста и гиканья — да и не так это эффектно с вьючными лошадьми. Рембрандт спрыгивает с коня и бросает поводья Плаутилле. Принца приходится подождать на солнышке, но им на солнышке торчать еще целый день — подумаешь. Когда тот, наконец, появляется, Рембрандт первым временем обращает внимание на здоровенную псину рядом с парнишкой — на нее он смотрит одновременно с одобрением и опаской. Когда тот подходит ближе, Рембрандт тоже делает пару шагов вперед — главное, чтобы собачка не перенервничала и не отхватила ему кой-чего ценное.

— Доброго дня, вашество, — он хмыкает на эдакую изысканную, да еще и преждевременную похвалу, поднимает брови, когда видит протянутую руку, но не колеблется ни секунды — сжимает ладонь принца в своей и прихлопывает сверху второй ладонью. — Дорога пустяшная, доедем, не сс… беспокойтесь.

Если только никто не станет охотиться непосредственно на принца — тогда может случиться всякое. Рембрандт выпускает аккуратную ладонь принца и отступает на шаг. И даже слегка радуется, что не надо лишний раз ломать голову над тем, как делать рожу кирпичом: все равно их подопечный эти рожи не видит. А как тут не делать рожи, когда вдруг всплывает Кесстад, и Гэлбрейты, и вообще… что, зачем, почему? Да шут его знает, не его это дело. Он уже тянется к лошадиной морде и собирается отвернуться, чтобы запрыгнуть на коня, но мальчик медлит с началом своего путешествия. Плаутилла заливисто хохочет, но к счастью стоит совсем близко, и Рембрандт тут же успокаивает ее подзатыльником. Плаутилла в силу дурного возраста думает, что настоящему воину не пристало трястись в карете — и прочая чепуха, которая выветрится с годами.

— Балуете мне людей, вашество, — со смешком отвечает он. — Но с другой стороны… Артемизия, давай в карету — так, на всякий случай. Будем менять вам… сопровождающих время от времени, господин принц.

— А что? Я не против! — Артемизия перекидывает косу через плечо и спрыгивает с лошади. — У меня уже мозоли на… — она смотрит на принца и исправляется в последнюю секунду, — мозолях.

— А ну-ка стой, — Рембрандт перехватывает ее на пути к карете и притягивает ближе к себе, принявшись ощупывать все ее выступающие части тела, — знаем мы, прибережешь где-нибудь стрелу — и пошла жара, — за смехом едва слышен звук не слишком серьезной пощечины, и Рембрандт отдергивает голову, чтобы тут же взять ее лицо в ладони и с умилением проворковать: — Всегда знал, что ты меня любишь, — он чмокает Артемизию в губы и выпускает. — И смотри не шали там!

— Шалишь ты со своим дружком по утрам, — Артемизия фыркает, толкает его в грудь и запрыгивает в карету, и он слышит, как она совсем другим, нежным и медовым, голоском обращается к принцу: — Благодарю за такое щедрое предложение, ваше высочество, это страшно великодушно. Меня зовут Артемизия.

Едва ли кто-то нападет на них, но если нападет — их ждет неприятный сюрприз. Не хотел бы он быть тем, кто не нравится ей и пытается подойти слишком близко — где бы тогда были его руки сейчас, если бы она была действительно против? Рембрандт запрыгивает в седло, быстрым взглядом осматривает принцево сопровождение, чмокает коню губами, и выезжает в голове их увеличившегося и сразу ставшего приличнее отряда.

---

Они отъезжают на порядочное расстояние от города, да и солнце успевает солидно так сдвинуться, когда Рембрандт придерживает коня и пускает его вровень с каретой.

— Скажите, если захотите размять ноги или… еще чего.

Кто их, дворян, знает — начнет еще парнишка краснеть от всякого честного слова, а потом нажалуется благородным родственникам, а то и матушке своей, а им награду урежут. Рембрандт на своем веку встречал всяких благородных: были и такие, какие ругались так, как он никогда не умел и никогда не осилит, если еще сам не покраснеет, но заранее никогда не знаешь.

— Собака у вас что надо. Имя-то есть?

ESTERA
Эстера*
технология — странные танцы

michelle pfeiffer
27-30 лет, положение в мире и род деятельности на выбор игрока

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

Эстера — гордая, сильная, решительная, образованная и, разумеется, красивая. О таких, как Эстера, редко складывают песни: она не прелестная юная дева, очаровательно розовеющая от комплиментов, и не гордая воительница, которая ведет за собой людей к вечной славе. Зато такие, как Эстера, бывают в сказках — не в тех, которые рассказывают изнеженным дворянским детям, а в настоящих, какие рассказывают в деревнях и в городах простые люди. В этих сказках умная, хитрая и смелая девица обводит вокруг пальца разбойников-людоедов, никогда не верит незнакомцам и не плачет зазря, а ищет способ выбраться, а заодно и вытащить из неприятностей непутевого жениха или мужа, который не следил за языком и своим безрассудством на них обоих навел беду.

У меня нет конкретного образа и конкретной биографии от и до (потому что я не люблю загонять людей в рамки, и если ты придумал все от начала и до конца, так может стоит поиграть уже самому?), но есть варианты, кем она могла бы быть:
1) благородной леди из какой-нибудь мелкой дворянской семьи с клочком земель, которой не на что рассчитывать — зато у нее есть воспитание и образование, наличие которых, впрочем, только усугубляет сомнения в том, что ей это как-то пригодилось в жизни;
2) девицей без титула, выросшей рядом с дворянской семьей — дочерью какого-нибудь кастеляна, мажордома и так далее: милостью богов и дворянского семейства образование она получила почти такое же, как и господские дети, росла рядом с ними, но ровней по происхождению никогда не была, а значит, рассчитывать на брак с дворянином не может, а выходить за простолюдина — не слишком хочет, потому что планка задрана высоко, и ей хочется быть рядом с тем, кто интеллектуально будет хоть немного превосходить табурет; возможно, она ученая, возможно, с какой-нибудь неплохой должностью при чьем-то дворе;
3) наемницей в Вольной компании — любой из предыдущих вариантов сюда тоже применим, потому что кого только нет в Компании, включая дворян и довольно образованных людей; не знаю как насчет вояк, но колдуньей она будет превосходной — и, в отличие от Рембрандта, настоящей, а не недоучкой.
*и вообще при любом из раскладов Эстера может быть магом (молодая Мишель вообще само волшебство, вы видели ее в роли Титании?)

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Рембрандт Вриз вспоминает о том, что он рыцарь, крайне редко: это не принесло ему ни денег, ни лучшей жизни, а окружают его в основном простые люди, у которых рыцари и дворяне доверия не вызывают. Он нисколько не изменился, когда стал рыцарем — только и приобрел, что «сир» перед именем и собственноручно нарисованное знамя. Он кое-чему научился в детстве и в годы ученичества, но все эти знания оказались не слишком нужными в реальной жизни и пылятся в самом темном и глухом углу его памяти. Рембрандт Вриз успешно разыгрывает из себя чуть больше быдло, чем он есть на деле, но Эстера заставляет его как следует покопаться в тех слоях памяти, которые годами считались ненужными и лишними, вспомнить вежливое обращение и стать капельку приятнее.

Эстера никогда не сделает из него другого человека, потому что это невозможно, и ему поздно, да и незачем, меняться. Она достаточно умна, чтобы понимать это, а ему хватает ума, чтобы ценить то, что его не пытаются перекроить, потому что тогда все быстро закончилось бы. Может, у них ничего не выйдет, может, они и правда окажутся слишком разными, но пока она, спокойная и собранная, еще встречает его израненного, и он кладет голову ей на колени и думает: если бы он был настоящим дворянином, и ему было, что предложить ей, кроме дорог, опасностей и туманного будущего, он бы не променял ее ни на одну благородную невесту. Но он — жестяной рыцарь, наемник, у которого нет ничего, кроме одежды на нем и тяжелого меча, долг по которому еще не уплачен, и поэтому он молчит: зачем портить ей жизнь?

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
Самостоятельный игрок ищет другого самостоятельного игрока, чтобы придумать сюжет про отношения двух самостоятельных персонажей, которые могут существовать и отдельно друг от друга. (Нет, я умею активно играть и в основном пишу посты довольно шустро, просто мне всегда неуютно, когда соигрок полностью завязан на меня.) Шучу туповатенькие шутки, иногда приношу всратенькую музыку под эпизод (и вообще считаю, что темой персонажей должна быть «Широка река», казните меня). Иногда пишу много, иногда пишу мало, где как сложится, по размерам постов предпочтений нет.

Очень сильно вижу Эстеру эдакой Василисой Микулишной, которая такая вся лапочка с прическами, платьями и украшениями, но с детства любит бороться, скачки и шахматы, а потом ее дурак-возлюбленный попадает в неприятности, и она закатывает рукава, вздыхает и идет решать его проблемы, раз он сам дурак и ничего не может.
И она может быть родом из Эттерсена, но это чисто предположение.

*Имя может быть любым другим, меняйте, если не подходит.
А вот внешность без вариантов, потому что ну елки зеленые, это же Этьен и Изабо, самая прекрасная пара моего (и не только моего) детства (и не только детства), идемте играть Пфайффер и Хауэром, они восхитительны.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
ЛС, можем перейти в телегу, если вам удобно.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост

— Срань, а не замок.

Нормальные замки — они где строятся? На трактах, чтобы присматривать, кто куда едет и зачем, и чтобы, ясное дело, защищать всякую шелупонь и не давать пройти другой шелупони. А эта огромина здесь на кой хрен нарисовалась? Кто, кого и от кого она здесь стережет?

Ай неуютная мысль, если начать ее думать. Высохшая трава и опавшая листва отзываются на каждый его шаг даже там, где их покрыло снежком, и в какой-то момент Рембрандту начинает казаться, что ноги у него не две, а три, а то и четыре. В следующий момент он разворачивается, свободной рукой сдергивая со спины заряженный арбалет, втыкает меч в землю и вскидывает арбалет уже обеими руками, неприветливо разглядывая какого-то хмыря с ножом — тот, впрочем, тоже рассматривает его без особой приязни, и поди пойми, что в таком месте хуже. Кривить рожу, глядя на него — в этом, по крайней мере, есть что-то почти естественное. Когда и кто любил наемников, кроме самих наемников?

— А ты что еще за хмырь такой? — сощурившись, спрашивает он и разглядывает незнакомого хрена, который хрен знает что забыл в этой богами забытой дыре.

Ответ хмыря немного проясняет ситуацию — самую малость, и что Рембрандт точно не торопится делать, так это опускать арбалет. Собственно, он собирается держать его весьма крепко: это только деревенская бестолочь услышит про графских людей и обрадуется до свинячьего визга. Рембрандт знает таких субчиков чуточку лучше. Хотел бы он знать, что забыл человек принцессы-графини в такой дыре именно тогда, когда здесь появился Рембрандт.

Вот вляпался! Не оказалось бы, что графинюшка решила со скуки развлечься резней молодых девах — нехорошо выйдет, как срать кверху жопой. Тогда Рембрандт задает новый вопрос, не слишком дергаясь, но внимательно следя за капитаном и прислушиваясь.

— С кем ты такой боевой воевать навострился, капитан?

Тот снова отвечает и снова вносит ма-а-ахонькую ясность. Уж конечно, слова его разуметь можно по-разному, так что радоваться и кричать «ну братец, ну как жеж я рад!» Рембрандт не торопится.

— Еба резкий как гороховый суп, — тянет Рембрандт и цокает языком, мол, ну очень внушительно. — А где остальной отряд потерял, капитан? Или ты один за весь отряд капитанишь? — и вроде бы все даже неплохо начало складываться — надо же было этому херу капитанскому брякнуть что брякнул! Рембрандт сощуривается и поудобнее перехватывает арбалет. Интересно как выходит. И даже как-то обидно: на него и с ножиком. Совсем знатные простой люд в хер не ставят — уже мордоворотов с ножиками подсылают. — Так это ты на меня ножик вынул? — снова тянет он, и даже губы в улыбочке растягивает — с такими улыбочками иногда от чистого сердца желают собеседнику подохнуть в ближайшей канаве. — Интересный пригляд и страсть какая интересная графская помощь своим зассалам.

Он уже подумывает, что тут где-то драка и начнется, но графский хмырь вдруг опускает нож и… ну, впрочем, быковать он так и не перестает. Поди разбери этих паршивцев, присосавшихся к знати: то ли прирезать хотят, то ли просто смотрят как на дерьмо из любви к искусству. Рембрандт арбалет опускать не спешит: пальнуть в этого хрена сейчас — самое сладенькое. Прямо в живот, чтобы кишки пробило к гхыровой матери.

— Но почему-то стращаешь им ты исключительно меня… но что взять с капитана, — поджав губы, типа одобрительно и понимающе кивает головой он. — Толк-то от тебя будет, или одни выебоны? — арбалет он отпускает, но не до конца: хрен пойми, чего на уме у этого субчика. — Ну надеюсь оружие графские капитаны носят не для одной только красоты. И в спину им не тычут.

Было бы обидно: все ж таки бить в спину — это их штука. А графские деревянные солдатики должны быть гордые и честные, так что было бы неплохо, чтобы каждый занимался своим делом. Рембрандт поигрывает желваками, вздыхает — и переругиваться бы им так еще долго, если бы не новые шаги. В засратом лесу сегодня как будто медом и говном намазано — слетелось полкоролевства! Рембрандт ругается сквозь зубы, делает шажок назад и в сторону, чтобы не выпускать из виду графского выкормыша, и снова вскидывает арбалет. Но опускает, когда видит, кого боги принесли. Странно. Хрень какая-то, если подумать, чего бы морской гэлбрейтовой волчице здесь делать — но это явно она. Он закидывает арбалет за спину, выдергивает из земли меч, кладет его на сгиб локтя и, не забывая следить за капитаном, довольно крякает:

— Побрейте меня налысо и назовите болтом, если это не лэди Гэлбрейт во плоти и... всем остальном! — он осторожненько, бочком обходит капитана: обидно будет вот так запросто получить ножом в спину. — Местный лес — ну просто центральная аноморская площадь сегодня, вы-то здесь каким боком?

Как-то так удивительно, но что есть то есть: лэди Кинетрит бросается ему на шею, как старая знакомая — Рембрандт только успевает опустить меч и крепко сжимает ее в объятиях свободной рукой, успевает даже легонько шлепнуть ее по подтянутому заду. Они, в конце концов, вместе кровь пускали, почти свои, какие уж тут расшаркивания? Поди ж ты, какой час свиданий и в таком месте.

— А мы не знатные, нам охрана не положена, — он выпускает ее и даже ножкой шаркает. — Капитана чтоль? И эти двое тоже капитана ищут? Слетелись как… Эй, капитан, тут благородная лэди тебя ищет! — обернувшись, говорит Рембрандт. Пожимает плечами. — А, дела, дела — ничего нового: срань и дерьмо. И представь меня что ли, а то чего мы как толпа безымянных мудозвонов.

Работа такая: выправлять срань и разгребать чужое дерьмо. А лэдюшка, конечно, ужас как хороша, особенно когда строит ему глазки как заправская кокетка, но работа — дело такое. Учишься болтать о ней поменьше, а обо всем остальном — побольше. Да и вообще, только дурак будет трепаться о мешке с золотом — Рембрандт не был великим мыслителем, но и идиотом себя не считал. Так что он делает то, что хорошо умеет всякий вальдендонец — прибедняется:

— Увы, прелестная моя, пока никак не оплачивают, да и что такое в нашем деле «хорошо»? Кто может должным образом описать это «хорошо»? На всю нашу ораву поделим, да оружие подновим, да может одежку подлатаем — и где они, те деньги?

Прибедняется, конечно, но это часть работы. Он качает головой, кивает лэди Кинетрит, когда она ведет себя как добрая и славная лэди и подумывает действительно снова заглянуть в Кессад, пускай это тоже дыра и проклятое всеми место, где все больше на деньги разводят, чем их платят. Он уже даже думает ответить, но отвлекается, хмурится и трет ухо.

— Тьфу, засратый туман, хрень какая-то мерещится. Это мне старые удары по башке аукают, или еще у кого в башке звенит? — почесав голову через туго затянутую бандану, Рембрандт оборачивается к замку и еще разок оценивающе на него зыркает. Чего он сюда явился? Посмотреть и дать деру? А чего такого он увидел, чтобы было что рассказать? — Слышь, капитан. Ты типа следить за мной должен — ну так пойдем следить, пока я эту хренотень разведываю. Глянем хоть, чего там с воротами, а то может мы только зря покрутимся и свалим отсюда. Лэди моя Кинетрит, есть у вас чего-нибудь тяжелое? Дайте, пожалуйста, этому хмырю по тыкве, если он попытается проткнуть меня, а то шибко он грозится зазря — не люблю таких.

Он опасливо ступает на каменные ступени — вроде как обваливаться не собираются. Делает еще шаг и еще — камень под ногами не шатается и не пытаться улететь в туманную пустоту, и Рембрандт начинает шагать смелее. Путь их не заканчивается, но приостанавливается у ворот — даже не запертых, а гостеприимно распахнутых. Рембрандт собирается было сплюнуть на каменные плиты, но передумывает.

— Гля какие мы добрые и всех ждем, — он подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть ворота.

Наверное, не совсем это разумно — лезть в стремный замок с какими-то левыми людьми, а не с проверенными ребятами. Однако ж и золото за просто так и красивые глаза никому не дают — за них надо работать.

…и Рембрандт оказался самый жадный.

IDA ORSOS
Ида Оршош
tough girl in the fast lane

kasia smutniak
40, компаньонка и наставница молодой графини Гэлбрейт

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Ида из породы особенных людей, что рождаются себе на беду, - да только она ту беду растоптала и железом калёным заклеймила, чтобы каждый знал, что с госпожой Оршош шутки плохи.
[indent] Ида появилась на свет в 961 году, бесспорной радостью во время больших горестей, была любима и оберегаема ото всех тревог. Семья Оршош принадлежала к богатейшим купеческим семьям Врайвена, и даже война с Драйделом не изменила этого, оставив отцу Иды почти всё семейное состояние и полезные связи. К несчастью, девочка лишилась матери ещё во младенчестве и росла под присмотром целого штата нянек и кормилиц, а Хенрик Оршош был занят торговыми делами и тоской по умершей жене, не желая снова жениться. Он видел Иду своей преемницей, любил её и заботился об образовании и воспитании, хоть и не знал, как высказать всю нежность, что была в его душе. Но в девочке проснулись магические способности, а значит, и речи быть не могло, чтобы впоследствии Ида встала во главе семейного дела, и господин Оршош женился во второй раз на очень разумной и крепкой здоровьем женщине. Марта Рац любви не требовала, одного за другим родила мужу троих сыновей, а падчерицу не обижала и даже заботилась как о родной дочери, пусть и вытерпела немало от бесконтрольной детской магии.
[indent] Ида покинула отчий дом в шестнадцать, отправилась в странствия вопреки родительской воле и под руководством обучающего её магии наставника - так казалось со стороны. Но наставник ей, дерзкой и резкой, казался прилипшим к подолу репьём, скинуть который удалось возле фракрийского Купола в графстве Мидал, и больше Иду уже ничего не сдерживало. Она сопровождала караваны по земле и по морю, не единожды объехала всё королевство, и к двадцати трём годам уже твёрдо решила осесть в Оринге, хоть и подозревала, что её вольный дух недолго вытерпит благолепную тишину города учёных. Её не удержало бы даже полученное после смерти отца наследство и щедрое содержание, которое назначил единокровный брат: деньги деньгами, а скука уже сгубила многих, и становиться одной из них Ида не собиралась. А потом ей предложили место наставницы одной маленькой леди, и это было, по меньшей мере, ново и занимательно; так госпожа Оршош оказалась в баронстве Дёль и познакомилась с Мари-Клод.
[indent] Ида не предполагала, что задержится при ней надолго: по её мнению, достаточно было обучить девочку основам, которые не позволили бы случайно убить себя или окружающих, а дальше магичку ждал собственный дом и новые увлекательные дела. Но через три года выяснилось, что у Мари-Клод есть ещё и способности к магии друидов, и Иде пришлось взять на себя поиск наставника по пробуждённому аспекту, а потом ещё и всё остальное обучение, да и приглядывать за остальными пятью отпрысками Тассе оказалось интересно - одним словом, госпожа Оршош осталась в семье барона на правах не то любимой учительницы с правом голоса и правом вето, не то компаньонки с завидным окладом. Под её присмотром все были в полной безопасности, и даже формально перестав нуждаться в наставнице, Мари-Клод не могла представить себе, что расстанется с Идой. Магичка отмалчивалась в ответ на полудетские надежды не разлучаться и впредь, но когда разлука из далёкого миража превратилась в неотвратимое и скорое будущее, а Мари-Клод не осмеливалась даже заговорить о том, чтобы госпожа Оршош и впредь была рядом, Ида сама вызвалась ехать с дочерью барона в чужой и пугающий Кесстад. Независимая и сильная, она выбрала защищать свою подопечную ото всех тревог и горестей, которые ожидали её в нежеланном замужестве, - и за всеми хлопотами не успела заметить, что девочка, которую Ида любила как родную дочь, выросла и готова жить своим умом.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Мари-Клод очень привязана к Иде и считает её второй матерью, хотя прекрасно отделяет требовательность наставницы от искренней привязанности старшей подруги. В их безоговорочно благополучных отношениях в ближайшее время случится некоторое охлаждение, потому что Мари-Клод предстоит быстро и значительно вырасти эмоционально и духовно, она начнёт больше полагаться на себя, а не на верную наставницу. Этому будет способствовать и выстраивание отношений с новой семьёй, а также осознание себя как правительницы целого графства - фигуры, наделённой большой властью и ещё большими обязанностями, но Ида всегда будет важна и нужна. Ей не обязательно до конца жизни находиться в Кесстаде при Мари-Клод: госпожа Оршош очень самостоятельная женщина и может легко построить свою судьбу так, как сочтёт нужным - но навсегда останется очень близким и дорогим для своей ученицы человеком.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
В Иду беззаветно влюблён Юбер, старший брат Мари-Клод. Скорее всего, Ида считает его таким же несмышлёным ребёнком, как и много лет назад, но если есть желание сыграть роман мая с декабрём, то я нисколько не возражаю)

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая, ЛС и ТГ

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

+

[indent] Мари-Клод не может пожаловаться на невежливость, нерасторопность и ещё кучу всего “не” в отношении себя со стороны слуг: им всё ещё интересна будущая хозяйка, а перед её наставницей они испытывают что-то сродни ужасу. Мари-Клод, впрочем, и не просит ничего невозможного, поэтому все просьбы выполняются незамедлительно и с большим тщанием. Горничная по имени Ятта, высокая и крепко сбитая девушка, внимательно следит, чтобы к утру в спальне молодой графини сохранялось хоть немного тепла и на цыпочках прокрадывается в комнату ещё до рассвета, чтобы подбросить в очаг дров. Та же горничная по вечерам кладёт в постель горячую грелку, чтобы Мари-Клод не ойкала и не дрожала, пока простыни наконец не согреются, позволяя задремать, а после и крепко заснуть. А ещё раньше Ятта, выступив из тени за спиной вдовствующей графини, кладёт на кровать роскошное меховое одеяло, отчего Ида не сдерживает восхищения и звонко цокает языком. Подарок прибыл из Талана, баронства в соседнем Ге-не-во-ре-не, что славится своими умелыми охотниками, способными добыть самого пугливого зверя, и, конечно, был даром самого графа Гэлбрейта, который, увы, оказался слишком занят, чтобы вручить его невесте лично. Впрочем, на такую досадную мелочь леди Дёль лишь улыбается лучезарно и просит передать самые искренние благодарности: её восхищает доброта и заботливость Мервина. На саркастично приподнятую бровь наставницы она отвечает безмятежным молчанием и немедленно закутывается в меха - в графском замке холодно не только по ночам.
[indent] Кто-то, быть может, всерьёз рассчитывает на то, что как раз ночами в её постели будет гораздо теплее, но Мари-Клод неглупа. Наивна, невинна, но отнюдь не глупа, поэтому и не позволяет обмануть себя ни отсутствующей надежде, ни чужим чаяниям: все они знали, на что идут, и именно поэтому в брачную ночь её нисколько не задевает отстранённость и задумчивость супруга. Ей даже спрашивать ничего не нужно, но Мервин не проявляет жестокости, не вымещает на ней злость за навязанный брак и не делает ничего, что способно её испугать. Мари-Клод в волнении мнёт кружева кружева ночной рубашки и нарочито спокойным голосом предупреждает, что не знает ни мужчины, ни женщины, и потому просит простить её неловкость, а в ответ её муж осторожен и почти заботлив, и оттого новоиспечённой графине отчаянно хочется верить, что у них всё будет хорошо. Это совсем не похоже на надежду и уж тем более на план, скорее на бесплотную и красивую мечту, где никто не пострадает, а они рано или поздно научатся быть счастливыми - и, конечно, это и про Юстиниана тоже. Принц безукоризненно вежлив, но избегает её так успешно, как только может, и Мари-Клод жаль и его, и себя, и не случившуюся дружбу почти до слёз, но следующим вечером она не ждёт мужа в своих покоях и засыпает сразу после ужина, по-детски подложив ладонь под щёку.
[indent] Свадьба почти ничего не меняет в её ежедневных занятиях, разве что теперь молодая графиня может проявить здоровое любопытство будущей хозяйки дома, заглянуть на кухню, познакомиться с краснощёкой и воинственной кухаркой, от чьего громкого смеха подпрыгивают котлы. Мари-Клод смешит её вопросами о том или ином блюде, о котором местные и не слышали ни разу, а Ида ворчит что-то о короткой послевоенной памяти. Молодая графиня терпеливо и спокойно объясняет, как и из чего готовятся калиссоны, и намекает, что совсем не против попробовать это лакомство из рук графской кухарки, а пока её вполне устроит горсть сушёной клюквы. Ягоды и орехи лучше всего подходят для того, чтобы забраться на подоконник с ногами и книгой; здешние подоконники, правда, совсем не предназначены для чтения, поэтому спустя четверть часа Мари-Клод съезжает с мощной каменной кладки вместе со всем ворохом подушек, пледов и шалей и досадливо сдувает во лба прядь волос. Слишком многое здесь не предназначено для неё, и, вероятно, леди Дёль очень нескоро к этому привыкнет, хотя Этельтрит старается ей помочь. Должно быть, это прекрасное развлечение для вдовствующей графини, благо, соотечественница не жалеет для неё ни улыбок, ни новостей из Линтиса, пусть и не может полностью удовлетворить любопытство свекрови. Но что-то останавливает Мари-Клод, не позволяет довериться Этельтрит, распахнуть перед ней сердце и мысли, счесть все вопросы праздной болтовнёй. Молодая графиня чует какой-то подвох и присматривается ко всему, что происходит вокруг, подмечая малейшее напряжение между членами своей новой семьи - а его столько, что хоть ведром вычерпывай.
[indent] Ятта стучит в дверь так деликатно и нежно, будто не в Кесстаде росла, а при королевском дворе Линтиса воспитывалась, и Мари-Клод зажимает ногтём нужную строчку и покидает своё гнездо для чтения, дёрнув озябшими плечами: нет, это просто невыносимо, а ведь зима едва началась! Горничная приносит расшитый пелиссон, который держит бережно и восхищённо, будто дарованного самими богами графского отпрыска, а также известие, что граф просит оказать ему любезность и ожидает супругу во внутреннем дворе замка. Больше девушка не говорит ни слова, ничем не выдавая возможной причины для встречи, лишь протягивает перчатки и муфту: даже если самой Ятте это кажется излишним, в глубине души Мари-Клод малодушно сомневается в своей способности пережить здесь хотя бы первую зиму. Может быть, на следующий год ей разрешат уехать осенью в Бальруш, а обратно вернуться уже с первым весенним теплом, но…
[indent] - Ваше сиятельство, - она пытается лучезарно улыбнуться при виде ожидающего на высоком крыльце супруга, но порыв ветра в то же мгновение бросает в лицо капюшон, заставляя подавить заготовленными словами, книксеном и меховой опушкой капюшона. - Мервин… Рада встрече.

AZAMI SATO
Азами Сато
“you bring out the worst in me”

любая внешность
около 100 лет, гордая дочь семьи Сато, маг

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

«Такое совершенство может привести в отчаяние». © Александр Дюма
Слава о красоте Азами Сато давно вышла за пределы земель ее семьи. Говорят, что семья Сато бережет самый красивый, самый нежный цветок. Говорят, что для красавиц на портретах ошиальские художники нередко похищают ее черты. Но красоты недостаточно, и Азами Сато — нечто большее, чем просто красивое лицо, белая кожа и алые губы. Она безукоризненна. Какая тяжелая работа стоит за тем, чтобы так держать голову, и быть такой изящной, и говорить так мягко? Одной Азами это известно.

Впервые Санхен встречает ее, когда наносит визит ее сестре — чуть моложе, чуть милее, чуть непосредственнее, чем Азами. Но на Кириэ Сато он едва смотрит. Его завораживает красота Азами, ее же... едва ли ее завораживает в нем хоть что-то (хоть ему и хотелось бы думать иначе), но чужое внимание всегда было ей приятно. Но не успевает пройти и месяц, прежде чем Азами начинают частенько видеть не в компании человека, назначенного ей по контракту, а в компании молодого Хана. Они ведут долгие разговоры, тренируются в стрельбе из лука, часами засиживаются за игрой в го и всеми другими способами гонят скуку, которая порой может одолевать отпрысков благородных семей. Один из любимых способов справиться со скукой — посмеяться над младшей сестрой, Кириэ, той самой, которая должна выносить двух детей от Санхена Хана. Азами, наконец, находит того, кто не осуждает ее недобрые и порой жестокие шутки, и прекрасный цветок семьи Сато обнажает ядовитые шипы, до поры до времени скрытые под нежной листвой. Они оба не слишком-то любят Кириэ: он вынужден делить с быстро наскучившей ему простушкой постель, а она — любимого мужчину. Этого достаточно, чтобы возненавидеть.

Когда оба они освобождаются от контрактных обязательств, их связь становится только крепче. Они проводят вместе так много времени, как будто никак не могут насытиться друг другом, но брак не заключают: ни один из них не желает покидать свою семью. И если врозь они были не всегда приятными людьми, которые умело носили положенные в обществе маски приличий, то вместе они стали еще изощреннее в умении развлечься за счет других людей и не потерять при этом лицо. И не было пары более красивой — и более жестокой.

В 942 году идиллии пришел конец: Санхен отстоял тайны Ошиалы от чужака и потерял зрение. Достаточно двух встреч, чтобы Азами Сато никогда больше не навещала его. Что случилось тогда? Санхен уверился в том, что был всем хорош и любим лишь пока был зрячим, и в гордом одиночестве он грозился, что еще заставит ее пожалеть и жестоко отомстит за предательство. Азами же причин своего ухода объяснить не потрудилась — как и сообщить об этом лично. В следующий раз они встретились спустя почти двадцать лет, когда Санхен, совсем не похожий на себя прежнего, пришел просить у нее прощения. Сам он уже давно ее простил.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Азами и Санхен были парой невозможно нежной, заботливой и чуткой друг к другу — и на этом их умение быть терпимыми к недостатками других людей, слушать кого-то, кроме себя, и меняться для другого человека, иссякло. Они оба были, откровенно говоря, плохими людьми (хотя, конечно, не считали себя таковыми) и в друг друге находили поддержку и оправдание всем своим поступкам. Они обожали друг друга. Они восхищались друг другом. Они прислушивались к мнению друг друга, хотя вообще-то считали себя во всем правыми и безупречными. Они с удовольствием поощряли худшие побуждения друг друга и находили в этих побуждениях величайшее очарование. Им было интересно вместе, и они считали, что им невероятно повезло встретить человека, который настолько хорошо понимает их — наверняка они уже встречались в прошлых жизнях и тоже трепетно любили друг друга. Идеальной парой они, конечно, не были: ссор было предостаточно (как и бурных примирений; возможно, сами эти ссоры и были нужны для бурных примирений). Порой выходило так, что, чтобы развеять накатившую вдруг скуку, они находили себе другие развлечения: ревность придает любви свою остроту, а выместить злость на сопернике или сопернице — это тоже развлечение.

Оставшись один, Санхен мучился, злился и почти умирал, и этот удар был почти таким же болезненным, как потеря зрения и беспомощность. Он страстно жаждал отомстить ей, причинить ей боль, сделать так, чтобы она поняла, насколько в нем нуждается, и сама приползла к нему вымаливать прощение — или хотя бы просто вернулась. Но она не вернулась, а он с течением лет стал другим человеком, и боль постепенно отступила. Санхен давно простил Азами, и простил гораздо легче, чем себя самого.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
Это немного странная заявка: вы можете взять на внешность кого угодно, Азами в настоящем может быть какой угодно, потому что мне в первую очередь нужен набор эпизодов в прошлом, чтобы пройти от первого сладостного влечения до жестокого финала. Что будет в настоящем — загадка даже для меня.

Я большой поклонник тропа "Unholy Matrimony": зло встретило другое зло, и они нашли друг друга до невозможности привлекательными. Азами и Санхен — это весь набор союза королевы улья и лучшего школьного спортсмена плюс очарование второстепенных дорамных персонажей, которые стали парочкой и у которых сплошное держание за ручки, нежные поцелуйчики и все остальное — причем совершенно искренне. Азами и Санхен были очень милыми друг с другом (но только друг с другом).

И еще пара фактов:
— Всегда есть вероятность, что Азами была не совсем уж плоха, но под влиянием Санхена ее, что называется, понесло, а там уже приятное чувство безнаказанности, восхищение любовника — и сама не заметила, как вместе с ним натворила дел.
— Как я уже писал выше, Санхен был свято уверен в том, что бросили его исключительно потому что он ослеп и таким, слабым и беспомощным, был Азами уже не нужен. Сейчас он в этом уже не так уверен, и вполне может быть, что он просто вел себя неимоверно отвратительно — настолько, что Азами как умная женщина поняла, что ждать тут нечего и незачем, что вот сейчас он не исправится, и что лучше не будет, а терпеть его вспышки она не обязана, и она просто тихонько ушла. А ничего объяснять не стала, потому что он стал грубым и агрессивным и мог швырнуть в нее чайной чашечкой или чем потяжелее. Или ей просто не хватило духу.
— Какой Азами стала за почти шестьдесят лет, что они толком не общаются, оставляю на откуп игрока. Санхен за это время пережил катарсис и полностью изменился — кто знает, может, и она стала лучше за эти годы. А может и нет.
— Есть подозрение, что дети, которых Азами родила по контракту, вполне могут быть детьми не от официального их отца, а именно от Санхена, но, к счастью, анализа ДНК у нас нет, и это навсегда останется тайной. Также у Азами и Санхёна есть сын Кадзу, командир личной охраны Нари Хан.
— Внешность может быть любая, главное чтобы была эффектной и не слишком милой: она должна оставлять впечатление, что уж там, знатной стервы. В общем, все обсуждаемо, вариантов много, можем перебрать и найти идеальный.
— Моя мелкая пасхалка (и хотелка): Азами получила имя в честь Азами Куротани из манги «Спираль», потому что та Азами считала, что может получить любого парня благодаря своему шраму в форме полумесяца на лбу. Если у нашей Азами будет такой же (маленькое несовершенство для совершенной женщины), я вообще визжать буду.
— Азами уже отыгрывалась другим игроком, но не очень много. Мы можем как отталкиваться от того, что было наиграно, так и вообще все переиграть и сделать иначе — как захотите.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
ЛС и телега при необходимости.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

+

Фарфоровые осколки едва слышно позвякивают, когда возвращается его сын и, видимо, отодвигает их ногой в сторону.

— Осторожно, — запоздало и в общем-то почти равнодушно говорит Санхён.

Подумаешь — осколки. Что Хану пара царапин, которые быстро затянутся? Вынет из кожи, замотает бинтом — и пойдет себе дальше, едва заметив. Свои собственные порезы на руках Санхён уже и замечать перестал — он вспоминает о них сейчас и машинально сжимает и разжимает кулаки. Почти не щиплет. Какие-то чашки отправляются в стену. Какие-то он давит в руке. Эта комната повидала очень много битого фарфора. Проведывая его, матушка однажды отпустила шутку, что ее стальному сыну Санхёну пора обзавестись соответствующей посудой. Матушка всегда обладала этим незаменимым умением одновременно похвалить и унизить.

— Отец, позвольте я позову прислугу, — тихо и осторожно произносит Такэси.

— Хан не говорит таким голосом, — хлёстко обрывает его Санхён. — Хочешь, чтобы тебя всегда слышали и слушали — забудь этот тон: оставь его торгашам и беззубым чиновникам, вроде твоего брата.

— Хо… — после короткой заминки Такэси исправляется и говорит твёрже: — Хорошо, отец.

— Хорошо… — повторяет Санхён и кивает. — Продолжим. Читай.

После недолгого шелеста страниц Такэси прочищает горло и зачитывает сегодняшнюю задачу:

— Некий торговец оставил своим сыновьям в наследство семнадцать лошадей и распорядился разделить их между сыновьями следующим образом: половину от всего табуна — старшему, треть — среднему, и девятую часть — младшему сыну.

— И несложно догадаться, кто из сыновей был его любимцем, — коротко усмехнувшись, негромко замечает Санхен.

— Как исполнить завещание усопшего? — заканчивает Такэси, уже привычный к его едким комментариям.

— Что же, давай подумаем. Решишь раньше меня — можешь завтра отдохнуть.

Все эти задачки он решал когда-то давным-давно, когда сам был возраста Такэси и даже младше. Забавно пытаться вспомнить решение и понять, что столько всего утекло из памяти. И ведь он помнит, что решение именно у этой задачки было до смешного простое, но какое именно? Ладно. Предположим, разделить семнадцать на два, три или девять невозможно. Шестнадцать? Тоже не то. А что бы делали душеприказчики, случись такое в реальности? Уж точно не пилили лошадей на части. Предположим, можно где-то взять одну лошадь взаймы — для ровного счета. Тогда восемнадцать будет делиться и на два, и на три, и на девять — и выходят простейшие дроби и деление…

— Старшему сыну достанется девять лошадей, среднему — шесть, а младшему — две, — говорит Такэси.

У Санхёна дергается щека, и хорошо, что его глаза и так уже закрыты. Ничтожество. Даже ребёнку позволил обскакать себя в каких-то примитивных задачках. Так что его сын уж точно заслужил возможность хотя бы день отдохнуть от общества ни на что не способного отца, присматривать за которым его обязывает сыновий долг. Губы дергаются, но он не уверен в том, что ему удалось изобразить улыбку.

— Хорошо. Ты свободен. Занимайся спокойно со своими учителями. Иди.

Кажется, в упавшей на комнату тишине Такэси открывает рот, но ничего не произносит. Санхён слушает, как сын поднимается на ноги, как подходит к двери — и снова останавливается. Медлит так долго, что уже хочется попенять ему на нерешительность.

— Отец, — на этот раз его голос сразу звучит твёрдо и решительно. Санхён открывает бесполезные глаза и приподнимает голову. — Раз уж я выиграл, правильно было бы наградить меня, позволив прийти и завтра. Я приду.

— Хорошо, — справившись с мгновенным замешательством, негромко отвечает Санхён и кивает. — Хорошо, Такэси.

И снова короткий миг тишины, прежде чем его сын выходит из комнаты — что ещё он не сказал? Что ещё так и осталось непроизнесённым и, возможно, так и останется непроизнесённым? Кажется, все они поколениями обречены молчать и не говорить своим родителям всего, что лежит на душе, как только они становятся старше. Он тоже так и не сказал матери многого… и никогда не скажет. Он сдерживает дрожь в руках, прежде чем встать, обойти комнату по кругу, ступая осторожно, чтобы не порезаться, и дважды стучит в дверь.

— Уберите здесь.

Прежде чем прислуга успевает войти, Санхён пересекает комнату и останавливается у окна. Если бы он только мог — он бы не впускал сюда никого, особенно прислугу. Они шепчутся о нем. Радостно обсуждают его слабость. Смеются над ним. Потешаются над его беспомощностью — его, Санхёна Хана, который никогда и никому не давал спуску. И вот теперь даже прислуга в доме его предков чувствует себя вольготней, чем он сам. Санхён поднимает руку и пытается разглядеть силуэт собственных пальцев на фоне пока еще светлого окна. Его приступ сдавленной, беспомощной злобы прерывают шаги и голос:

— Господин Хан, к вам пришел гость.

Интересно, кланяются ли они хотя бы ему теперь? Наверняка они больше не кланяются. Наверняка они стоят как стояли и внутренне смеются над ним: теперь они могут не утруждать себя поклонами перед Санхёном Ханом, и никто не накажет их за это, потому что строгий Санхён Хан даже не видит этой непочтительности и не догадывается о ней, а если догадывается, то ничего не может доказать.

— Кто? — он почти рычит.

— Благородный Айро Доан. Сказал, что пришёл навестить друга.

Друга. Санхён оскаливает зубы в такой улыбке, с какой рвут горло, какое-то время медлит, но всё-таки кивает:

— Хорошо. Пускай заходит. Друг.

Он остаётся в комнате один: павшие смертью храбрых чашки уже смели, и по комнате снова можно ходить спокойно… если только они не решили посмеяться над ним и в своей небрежности не оставили где-то крохотный осколок, чтобы он наступил, не ожидая подвоха. Пока Доана не привели, Санхён проводит было пальцами по распущенным волосам, но только усмехается. Много чести. Это Доан явился к нему, сам же он…

— Я не звал тебя, — говорит он, так и не повернувшись к двери, когда слышит шаги — другие шаги, не те, какими ходит прислуга, — братец Айро.

TALIESIN & THESSALIA AGUEMTAL
Талиесин и Тессалия Агемталь
мельница — голубая трава // христина соловій — весна

mattias inwood & rose williams
24 года, младшие дети барона, придворный кавалер и фрейлина

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Какие порой удивительные подарки нам подкидывает судьба; к примеру, в семье барона Агемталь одной дождливой ночью рождается сразу два ребёнка: сначала девочка, а спустя несколько минут после неё — мальчик. Младший из сыновей, Талиесин чувствует себя немного свободнее, чем старшие братья, позволяет себе больше, порой палку перегибает. В его теле слишком много энергии, мятежная душа не может найти покоя, Тал словно находится в трёх местах одновременно, а захочешь поймать — вот он был, а вот уже ускользнул-упорхнул легкомысленной птицей.

Сестра его, напротив, терпения и усидчивости проявляет больше, на двойняшку влияет благотворно, стоит руку на плечо его положить — и Талиесин будто другим человеком становится. Он не хочет её расстроить; Тессалия — самое дорогое да ценное, что у него есть. Лию боги умом и красотой не обделили, она охотно поглощает знания и не знает, чего хочет сама, но считает, что всё в жизни может пригодиться. Выйдет она замуж или отправится исследовать неведомые земли — информация лишней никогда не будет; девушка приветствует любую науку и старается приучить к этому брата. В нём так много эмоций и огня, которые нужно сдерживать, дабы глупостей не наделал, ветром игривым мимо проносясь.

Они оба получают должное воспитание и, в целом, можно сказать, что жизнь удалась: никто не требует с двойняшек лишнего, знай только веди себя, как в обществе положено, да репутации семьи не вреди. В политике от Тала толку мало, Тессалия же интерес к оной осторожный проявляет, любопытствует, мнение своё на всё составляет — маленькая, вёрткая, хитрая лиса. Они не слишком похожи по характерам, но оба харизматичны и приятны в общении и оба желаемого добиваться умеют, не говоря об этом напрямик.

Тессалия очарованием своим пользуется охотно, но в меру, черту никогда не переходит и надежд лишних никому не даёт; её брат чуть менее осторожен, он влюблён в жизнь и во всех вокруг. С ним так просто и так сложно одновременно.

Ко двору сначала попадает Талиесин, пока сестра остаётся в родовом поместье и принимает непосредственное участие в управлении: она вовсе не против, ей интересно, а Тал начинает выстраивать жизнь в столице. В его обязанности входит не так уж много: находиться неподалёку от принца Либрандо, но молодой человек простых путей не ищет. Он пишет стихи, посвящает их смеющимся фрейлинам, с которыми обнимается по углам, веселит окружающих и мастерски привлекает к себе внимание при необходимости. Разумеется, выполняет всё, что приказано покровителем и считает при этом, что в жизни вытянул счастливый билет. О женитьбе пока имеет возможность не помышлять.

Тессалия становится фрейлиной, когда принцесса Ледисия возвращается ко двору; возможно, это брат попросил Его Высочество шепнуть несколько слов о ней. Так или иначе, двойняшки снова вместе, и это, пожалуй, лучшее, что могло случиться с обоими. Им не хватало друг друга.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
С обоими у Орлейт складываются весьма неплохие отношения, леди Абрео даже может назвать двойняшек Агемталь своими друзьями. Ей комфортно в их обществе, смех Талиесина и улыбка Тессалии могут развеять любой туман. С ними хорошо, с ними весело, но при этом девушка смело может положиться как на Лию, так и на её младшего на несколько минут брата. Двойняшки верны Линтису и королеве — каждый по-своему, по мере сил, и всё же ни разу не давали усомниться в своей лояльности, да и спрос с них невелик.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
Стоит учитывать, что и Талиесин, и Тессалия, дети барона, однако, у них в наличии двое старших братьев, так что на титул претендовать можно только в том случае, если все они погибнут. Хотя мне кажется, что как раз этот факт позволяет обоим чувствовать себя чуть более свободными, чем старшие, и это определённым образом повлияло на их поведение.

Мне бы хотелось оставить внешности, указанные в заявке, равно как и имена, однако, я не слишком принципиальна в этом вопросе и со мной вполне можно договориться. Эти персонажи появились в моей голове совершенно спонтанно, и я не продумывала их историю от начала и до конца, но буду рада, если вы решите вдохнуть в них жизнь. Нет никаких особых требований, всё можем обсудить, всё решим, только приходите. Это лишь каркас, основа, которую можно наполнить потрясающе интересными деталями разной степени эпичности и драматичности. Просто приходите. ~

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Для начала можем связаться в гостевой/лс, потом обменяться контактами в телеграм или найдём альтернативное средство связи, которое будет для вас удобно.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

~

i can feel when the journey ends
/  /  /  f i n a l   c a l l   f o r   a   l a s t   d e f e n s e
[indent] Время так обманчиво: то оно мелькает с невероятной скоростью — ухватиться не успеваешь, оно водой сквозь пальцы протекает, как вода, то растягивается, становится вязким, как загустевший мёд. В последствие Орлейт скажет, что произошедшее совместило в себе одно и другое; в последствие Орлейт скажет, что лучше бы им изначально дорогу другую выбрать. То, что планировалось как поездка относительно увеселительная и безопасная настолько, насколько может быть на драйдельских дорогах, превращается в настоящую пляску смерти.

Хищники вспарывают воздух своими телами; белоснежный зверь (его образ кажется Абрео смутно знакомым) задевает телегу и падает прямиком в сугроб, поднимая в воздух вихрь снежинок. Его жизнь практически на волоске, и иномирянке отчаянно хочется их разнять. Навредить никому она не желает, только умирить-успокоить, по углам разным развести. Девушка взывает к своей магии, взывает к Терре и матушке-земле — кто бы подумать мог, что решением это было далеко, далеко не лучшим, но откуда фрейлине об этом знать? Она вкладывает не так много сил в свой "призыв", поэтому не ожидает ошеломительного результата. Земля под ногами — мёрзлая и твёрдая — едва уловимо вибрирует, Орла даже позволяет себе лёгкую, удовлетворённую улыбку — как и всегда, когда магия должным образом срабатывает. Но потом что-то идёт не так. Леди Абрео нить контроля над ситуацией теряет, искра магии вспыхивает настоящим пожаром, который чародейка тщетно пытается загасить.

— Нет-нет-нет-нет... — бормочет она, стараясь усмирить стихию, но не замечает, как истощается магический резерв, крошевом каменным из-под ног утекая. Рокот гулко звучит откуда-то из земных глубин. Валь всхрапывает за её спиной, ногами перебирает беспокойно, головой встряхивает, но сейчас Орлейт не может ему помочь — выпускает поводья из пальцев, и конь тут же присоединяется к Илшелю. Орла думает, что может всё исправить — надежда всё ещё тлеет в её сердце, но поднимающийся из глубин глухой, страшный рокот лишает девушку и её.

Чародейке приходится признать, что с задачей она не справляется, удержать стихию не может — самонадеянно было верить, что такая задача ей по зубам, однако, Орла и не собиралась использовать столько энергии. Её цель была иной.

Леди Абрео видит, как пасть провала раскрывается под ногами лошадей, видит, как исчезают её спутники — последней исчезает кудрявая голова Джонатана. Окружающие темноволосую звуки смешиваются в ужасную какофонию, в которой тонет её собственный крик; Орла захлёбывается в нём, тянется к месту, где исчез брат — то ли старший, то ли младший, поди сейчас разбери — и где только что стояла Кассия. Фрида. Они обе уже скрылись из вида, поглощённые жадным разломом. Ноги скользят по промёрзлой земле, Орле не за что цепляться; она падает на спину (из лёгких словно выбивают весь воздух), перед глазами видит клочок неба, но и он скрывается под каменным дождём. В голове пульсирует только одно: я не могу снова его потерять. Не могу, не могу, не могу... Последние силы — их осталось слишком мало, земля поглотила всё, что было у Абрео — иномирянка тратит на ещё одну попытку всё исправить, остановить, но это всё попусту, это всё зря. Слишком поздно — случилось то, что случилось, и этого не изменить.

Орлейт думает, что если сегодня ей предстоит умереть, то так тому и быть — при условии, что другие останутся живы, но боги не спешат предложить ей сделку; девушка жалеет, что слишком многое не успела сказать и сделать. Последний рывок, попытка воззвать к магии (иномирянка даже не знает, чего именно добивается сейчас, когда всё, что могло случиться — случается) — но всё, что Орла ощущает во время короткого полёта, это пустота размером с этот провал. Она ничего не может поделать и чувствует себя совершенно беспомощной — магия вытекла из неё, сбежала, мерзавка, свободу почувствовав, и теперь нужно время, чтобы её вернуть. Но время — то чего у них совсем, совсем нет.

Остатки сил — сущие пустяки — помогают лишь немного, смягчают падение. Чародейка, кажется, на несколько мгновений теряет сознание, потому что несколько минут проходят мимо неё. Она слышит чьи-то стоны (голоса определенно женские) и поворачивает голову на звук. С трудом фокусирует взгляд; пересохшие губы чуть приоткрываются — Абрео хочет позвать брата, чей силуэт она замечает над распростертыми телами Фриды и Кассии, или это всё злая шутка воображения, агония, обман зрения? Веки тяжелеют, усталость давит на тело Абрео, не позволяя пошевелиться. Она опустошена и бесполезна, она всё испортила. Благими намерениями выложена дорога к смерти, или..? Слеза стекает по виску, хотя девушка уже ничего практически перед собой не видит — только то, как из-под водной глади поднимается животное. Белый мех выглядит вовсе не так величественно, как раньше, и всё же это... Впечатляет, кажется плодом её фантазии, невообразимым сном. Он жив, и мысль эта утешает лишь немного. Потому что...

Я всё испортила. Я всё испортила. Я всё испортила.

Эта мысль проникает глубоко под кожу, взывает к Орлейт, не затихает ни на минуту. Пожалуйста, пускай её спутники выживут, а она пока отдохнёт, закроет глаза всего на минуту, сделает несколько вдохов... Тьма поглощает чародейку, насмехается над ней водоворотом образов, шепчет, что Орлейт могла поступить иначе, и тогда никто бы не пострадал, хохочет, обнажая самые потаённые страхи. Последним усилием воли Орлейт вскидывает руку — пальцы нащупывают знакомый бугорок кулона, который всё ещё находится под её одеждой. Подарок Джонатана, который она никогда, ни разу в сознательной жизни не снимала, надеясь, что однажды им с братом предстоит встретиться, и даже не ошиблась. "Прос... Ти..." — губы её шевелятся почти бесшумно в попытке извиниться перед Джонатаном; они встретились совсем недавно, неужели придётся расстаться снова? Эта мысль разбивает сердце земляную крошку, которая выскользнула из-под их ног во время землетрясения, сжигает девушку изнутри, ставит клеймо на её сердце. Только не это, пожалуйста, только не это. Боль вспыхивает как будто везде и нигде одновременно, но её, наверное, можно перетерпеть, только не хочется. Сил больше нет — закончились. Иссякли, как и она сама. Орла закрывает глаза.

CHRYSOCOLA
Хризокола
дарья виардо - и кем бы ты ни был // дарья соколова - индиго // polnalyubvi - чужой среди своих

rebecca emilie sattrup or matilda de angelis
17-20 лет; воспитанница Сада, послушница Терры; маг воды

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] — Вот и твой первый птенчик, - смеется Хозяйка, когда Франтис подходит к ней с умоляющими глазами:
[indent]  [indent] “Давайте заберем ее отсюда”.
[indent] За спиной стоит девчушка. На вид кажется спокойной, но взгляд диковатый, какой бывает у тех, кто смолоду познал жестокость и успел потерять всякую надежду; обеими руками малышка вцепилась в ладонь Фран. Прежде Хризокола никогда не встречала [такого же, как она] чародея, и, когда ее не прогнали прочь, ухватилась со всем отчаянием за эту хрупкую возможность. Хозяйка увидела в ней что-то и потому разрешила остаться. Испросив пообещать слушаться и слушать.
[indent] Хризокола попадает в сад, в каких никогда еще не бывала. Здесь у нее своя постель, горячая еда и нет людей, от которых можно ожидать одни только беды. Но Сад пугает ее не меньше. Прежде чудеса ей доводилось видеть только на полотнах картин дедушки [они рождались от каждого движения запястья, независимо от того, уголь был зажат в уже слабых, узловатых пальцах или кисть], либо же из собственных желаний, когда вода в кувшине на чужом балконе отзывалась на жажду. Здесь, в Саду, ее магия могла быть опасна, и окружение вечной зелени тоже несло в себе угрозу - движущимися вопреки порыву ветра бутонами, ощущением сотен глаз на своей спине. Но она дала обещание Хозяйке, а ей дала обещание Франтис:
[indent]  [indent] “Я позабочусь о тебе”.
[indent] Хозяйка учила Хризоколу управлять магией и ухаживать за растениями, принимать себя и не бояться людей. Юная чародейка могла, наконец, перестать видеть в кошмарах холодную осень, что не сулила ей ничего, кроме смерти. Однако стоило ощутить это спокойствие [в каждом сделанном полной грудью вдохе, каждом касании кончиками пальцев шершавой дубовой коры], как она потеряла ту, что подарила ей этот дом. Хозяйка сгорела одной страшной ночью семь лет назад. Хризокола помнит кислый привкус алхимического дыма на языке, помнит, как они с Фран сидели на сырой траве, обнявшись, словно осиротевшие дети. Старшая ученица вскоре стала новой Хозяйкой Сада, и, маленькая совсем еще, Хриз стала для нее не обузой, но поддержкой.
[indent] Франтис обещала позаботиться о младшей, что стала роднее сестер. А она позаботится о самой Фран. Вперед они продолжили идти рука об руку. Сад проник в душу Хризоколы так, как предвидела это когда-то первая наставница. Стал ее семьей и домом, местом, где когда-то подобная тени девочка нашла себя и теплую поляну под солнцем.
[indent] Однако птенцы растут и рано или поздно покидают родное гнездо, чтобы где-то свить свое.
[indent]  [indent] Рано ли покинуть его и для Хризоколы?
[indent]  [indent]  [indent] Или поздно?

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Нужно ли добавить сейчас что-то еще о взаимоотношениях между Хозяйкой и ее первой ученицей? Хризокола – чудесное дитя, чужой птенец, неожиданно ставший родным для Франтис, что в ней души не чает. Приходите, и за детали обсудим в процессе ( ͡° ͜ʖ ͡°)

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
— Хриз выпал шанс на жизнь, и она его не упустила. Потерявшая однажды все, она готова отстаивать приобретенное, а ее искренность в любви к Саду и почитании Терры сложно подвергнуть сомнениям. Однако до сих пор она была подчинена обстоятельствам, в которых не так много места для собственного выбора, как может показаться на первый взгляд. Думала ли Хризокола о том, что будет дальше, если придется покинуть пределы ставшего родным оазиса, если придется вернуться в общество людей? Кем она станет, кем она может стать вне живой изгороди Сада?
— Хризокола не является друидом, что в определенном смысле как связывает ее, так и дарует свои возможности: ей было труднее освоиться и вникнуть в нюансы общения с Садом, по сей день она не всегда может верно истолковать им желаемое или угадать настроение, однако не всегда обязательно слышать, что именно тебе говорят, чтобы постичь чужую душу плюс есть свободный слот для возможного развития

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Гостевая, ЛС, ТГ.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

тыц

[indent] У Хозяйки кровь в венах напополам с древесным соком. Ее дух стремится приобщиться к дриадам из Леса, пока тело сосуществует в близости к столице –  к людям. Подстраивается под их повадки и правила, уловки и игры, безмятежностью скрадывая границу-пропасть. Наставница завещала всегда держать лицо [«даже если ошибешься»], пальцами стирала хмурость с высокого лба [«не при других»] и целовала в уголки губ, чтобы они дернулись вверх [«так-то лучше»]. Медарда же полуулыбкой сестры недовольна [«вечно она у тебя не к месту»] и не подозревает, что та помимо прочего [«как можно быть настолько циничной»] еще и ширма для растерянности, опасения неверно угадать собеседника, слабости. С растениями Фран такой проблемы не имела, звери хитрили редко и не так изощренно, как способны люди, с ними же проблема стояла остро, порой – слишком.
[indent] Франтис склоняет голову чуть набок, словно это поможет ей распознать в словах Лорето Джентиле лукавство. Сад суфлёром гудит и качает узловатыми сучьями, вьюн вездесущий у ног исходит мелкой дрожью. В руках гостя не зажаты лопата иль огниво, маска не прячет лица – зато из-за плеча выглядывают оперенные хвосты стрел. Взглядом Хозяйка впивается в них, не роняя улыбки. Сомнение спину оглаживает прохладой, а бровь судорожно вверх дергается – вопросом, укором, просьбой. Сад иную охоту предпочитает.
[indent] Порыв Лорето в ответ на приглашение смягчает иглы ядовитые, обнажает лучше слов намерения. Потому что видится - в сравнении с остальным - знакомым, привычным. Те же эмоции Фран наблюдала достаточно, чтобы они казались чистой заводью с золотыми песочными зернами, меловыми ракушками и юркими мальками с блестящими боками, ясно просматриваемыми на дне. С той же искренней жаждой Лилиана отзывается на предложение собрать первые ягоды с привезенного издалека куста можжевельника. [Сумеречные капли падают принцессе в ладони, несколько лопается, пачкая мякотью кончики пальцев, а ненасытный юный разум выпытывает планы на использование этого дара. Увидишь позже, своими глазами.]
[indent]  [indent] Сад умеет очаровывать. И все же люди разные. Но...
[indent]  [indent]  [indent] … допустим.
[indent] Франтис ощущает горечь собственного яда, нацеженного под языком. Ей вздохнуть бы сейчас спокойно и пристыженно, извиниться за скоропалительность осуждения, но подобного не происходит. Слова эти держит за шнур воздушным змеем, самолично не обличает допущенную – пусть в мыслях – грубость. Вместо того расслабляет да расправляет сильнее плечи, изгиб губ ее становится мягче и радушнее. Сад всхлипывает – где-то разочарованно и обиженно, где-то смиренно, – а плетистая роза, ввитая в арку, как дитя, льнет поближе, жаждая получше рассмотреть-прочувствовать десерт, что обрел индивидуальность. Хозяйка отводит – ненадолго – взгляд от гостя, оглаживает плотные листья. В том забота и нежность, в том поручительство и клятва. Так кошка, поняв, что ее выводок не собираются обижать, прячет когти и лижет-целует пух на макушке, но сохраняет бдительность к окружению.
[indent]  — Вы ведь не превратите меня в жабу?
[indent] Смех Фран пытается словить ладонью – даром, что не чай, уж проглоченный, - да он быстрее и сильнее, вырывается на волю звоном и между роз рассеивается, 
[indent] - Было бы грубо, - и расточительно, имей я такую возможность, - с моей стороны превращать в жабу, коль скоро Вы пришли с извинениями.
  [indent] [indent] …буйвол норовистее, но пользы корням от него больше.
[indent] Зелень взгляда Хозяйки теряет матовость замолчанного негодования, в прищуре глаз высекаются искры. Она качает головой и поднимается со своего места, расправляя складки на мягком хитоне. Жестом повторяет приглашение – не напомнить, а подкрепить, – наполняет приготовленную для Лорето чашку. Воздух вздрагивает от горячего пара, наполняется пряностью розмарина и сладостью цитруса.
[indent] - Так это помогло? – Фран кивает в сторону, за пределы своего оазиса. – Приключение. Гребень.
[indent] Сменив гнев на милость, чародейка поддается любопытству. Сам Сад прислушивается каждой порой, беличьим стрекотом выражает запоздалый азарт: напрасной ли оказалась его жертва, зря ли была отпущена добыча. Невольно и не по сговору они с Хозяйкой оказались соучастниками и от того разделили интерес,
[indent]  [indent] опасение,
[indent]  [indent]  [indent] п р е д в к у ш е н и е .
[indent] - Из друзей за Вами никто повторить не собирается?
[indent]  [indent] … а то ведь ни предметов туалета, ни причин лишать цветы деликатеса не хватит.
[indent] Шепот задора касается и мыслей, и речи – в ней совсем иное звучание закладывается, нежели при приветствии.
[indent] Из горки булочек Фран выбирает одну – самое время для завтрака [обеда?]. Хризокола давно бы изворчалась, да сейчас занята другим и потому не может пожурить. Пышные бока податливы, легко отрываются; мякоть нежнее морской пены. Хозяйка не торопится затянуть действо в мундир этикета, разве что подобием его, как вуаль накинуть, не пускаясь в совсем откровенную фамильярность. Посреди Сада чаепитие не кажется особенно светским, когда вместо парчи одеяний и серебра канделябров у стола оружие охотника да неосознанно-привычно сброшенные туфельки.

MEDARDA THALANDI
Медарда Таланди
imagine dragons - dull knives

hannah new
37 лет, наследница барона Мараммо

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Отцовская печатка была велика. Медарда носила ее на длинной цепочке на шее, и каждый раз, доставая, обжигала пальцы о золото. Меде только двадцать лет, и ей неприятна даже мысль при живом отце [сейчас его взгляд все чаще теряет осознанность, все реже с губ слетает ласково и гордо имя дочери] вести себя, как баронесса, пусть бы и предначертано занять место родителя.
[indent]  [indent] После его смерти.
[indent] Отец во многом лично принимал участие [и это его сгубило, не считая смерти сперва одной из дочерей, а затем - жены] и знал все о том, что происходит в его владениях. Медарду Балтассар Таланди назвал своей наследницей, благо дочь никогда не разочаровывала, не расстраивала его ожиданий [мог ли кто-то из его детей вообще это сделать?], внимала всему, что он хотел ей поведать и ответственно подходила к своей роли. Все хорошо было, пока не пришла ясность: барон болен и в ближайшие годы потеряет возможность вести дела так, как должно.
[indent] Первенец, старшая дочь, наследница – плечи Медарды никогда не знали легкости. Даже мужа выбирала, исходя из соображений максимальной выгоды, не поддаваясь чувственным порывам. Вероятно, поступи она согласно сердцу, можно было бы избежать громкой огласки с разводом. «Наследница Таланди никогда не понесет ребенка», - семья мужа оказалась чрезмерно этим недовольна. Но главного Медарда не лишилась.
[indent] Ей тридцать шесть. Меда – зоркая и строгая Орлица Мараммо, что заботится о вверенных Таланди землях и людях. Фамильная печатка давно не жжет кожу, плотным обручем обхватывает мизинец. Медарду знают подданные, часто видят рабочие. Со свойственной госпоже предприимчивостью и способностями к организации баронство идет по пути процветания.
[indent] Май 1000 года смывает побережье Волной. Море сминает поселения, склады, планы и человеческие жизни как сухие осенние листья. Это вызов, каких ещё не бывало, отдача, мало совместимая с существованием, где допустимо отвести хотя бы крупицу времени на себя. Медарда не теряет ни лица, ни самообладания: в самый напряжённый момент она принимает верное решение.
[indent]  [indent] Верное ли? 
[indent] Жизни большинства и ценность сохранённых ресурсов важнее полудюжины шахтёров и брата - неизвестно даже, живы ли они. Все обошлось, вот только Медарда чувствует, как происходящее надломило внутри что-то. Глубокая трещина, оставшаяся в молодом дереве после удара молнии. Мараммо выстояло и принялось энергично зализывать раны - осталось всего-то разобраться, что делать со своими собственными.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Озарис:
[indent] К списку способностей Озариса без сомнения можно добавить одну – он крайне талантливо выводит старшую сестру из равновесия. Своим отношением к жизни, пренебрежением к правилам, едва ли не равнодушием ко всему, что происходит вокруг. Он часто бывает с ней не согласен и говорит об этом прямо. Не спорит, не ругается, нет, просто доводит до ее сведения свое мнение. Язвительно, чуть насмешливо. Но никогда ей не перечит и почти никогда не отказывает. Сказано – сделает. Возможно, не теми способами, которые предпочитает сестра, и нажив в процессе парочку новых проблем, однако в итоге все заканчивается не иначе как: «Ты получила, что хотела, чего ты бесишься опять?».
[indent] Описать их отношения в одной тональности довольно сложно. Озарис уверен, что не будь в его жизни Медарды – она была бы в разы проще. Уверен, да, но если выпадет случай избавить старшую сестру от семейного трона и права командовать младшим братом – он не задумываясь откажется. Потому что неизвестно, кто придет на ее смену. А эта хтонь уже знакома, эта хтонь уже понятна, от нее знаешь, чего ожидать.
[indent] Медарда – единственное, во что Озарис верил безоговорочно, оплот уверенности и надежности в этом мире. Он знал, если у него будут проблемы – он может прийти и сказать об этом прямо, без утайки. Получить нагоняй и, несомненно, помощь. Какими бы ни были их отношения, но они всегда заботятся друг о друге, ценят друг друга. По-своему. Озарис рос и жил в уверенности, что что бы он ни натворил – в этой семье от него не откажутся.
[indent] До недавних пор.
[indent] После инцидента с шахтами, когда старшая сестра решила не вызволять брата из завалов – их отношения дали трещину. Озарис Медарду всячески избегает, сократил общение с ней до минимума. Бунтует, протестует более обычного в свойственной ему покорно-молчаливой манере. И сестра до сих пор тоже не проявляла никаких попыток наладить отношения, хотя бы просто поговорить и извиниться. Он мог ее понять. Понять ее выбор, ее решение.
[indent] Но мог ли он ее простить?

Франтис:
[indent] В то время, как Франтис витала в облаках [и таскала за собой Либерату и Озариса], Медарда уже растеряла львиную долю ребячливости. Фран не понимала серьёзности сестры, а Меда закатывала глаза на выходки "малышей".
[indent] Когда Франтис уехала, она практически выпала из жизни семьи. Письма [преимущественно Либе и Озу], присутствие на панихиде, свадьбах, подарки время от времени или несколько деловых сделок между Мараммо и Садом – это все участие, что видела Медарда со стороны младшей сестры.
[indent]  [indent] «Тебя не было рядом, когда в тебе нуждались»
[indent]  [indent]  [indent] «Как и вас»
[indent] Вместо того, чтобы вернуться домой, Фран затягивает свое обучение у Хозяйки, а затем и вовсе – в результате ужасных событий, и все же – остается там, прямым текстом отказываясь ехать в Мараммо и называя Хозяйкой Сада себя.
[indent] Первый шаг с тропы натянутого – мы ведь все еще друг другу родные люди? – мира на путь к взаимопониманию они делают после того, как Великая Волна накрывает побережье. Франтис впервые за годы выбирает семью, спасает жизнь брата, а Медарда впервые искренне соглашается на предложение помочь с последствиями потопа. И, если посмотреть на сестёр внимательнее, то можно увидеть, что они не настолько разные, какими кажутся друг другу.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
● Разбираемся в сиблингах:
[indent] Медарда
[indent] >> двойняшки:
[indent] Каристар ^{братбратанбратишка, правая рука}
[indent] Либерата ^{умерла в 17 лет}
[indent] >> Франтис ^{живет в кустах Саду}
[indent] >> Озарис ^{язвит, прячется в шахтах}
[indent] >> Вивенна ^{опасно выдавать замуж}
В наличии еще несколько живых родственников, но не все сразу.
● Имеющиеся на форуме сиблинги отличаются неспешным морганием и скоростью создания постов но очень стараются!
● Очень надо сестру, чтобы всех направо и налево убеждать, что мы  д р у ж н а я  семья. Поднимать баронство с колен, разгребать его проблемы, ставить амбициозные цели и добиваться их. Отец долго не проживет, на носу получение титула, но что именно это поменяет? В сущности - мало, потому что Медарда стоит у руля уже добрые лет пятнадцать. Зато ей впервые за пятнадцать лет представилась возможность пощупать собственных тараканов и произвести переоценку ценностей. Сделает ли она это? Как сделает? Куда это ее приведет? А семью? Очень, очень интересно. Давайте вместе на это посмотрим.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
Приходите в гостевую, ЛС.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Франтис

[indent] - Благодарю, - Хозяйка кладет на прилавок горстку монет и даже умудряется улыбнуться купцу безмятежно и ясно. За ее спиной какой-то селянин сбивчиво рассказывает, как на его глазах океан поднялся, точно медведь на задние лапы, и смял под собой дома, деревья, скот, людей; как он сам загнал лошадь, спасаясь от смерти и делая то единственное, что мог в сложившихся обстоятельствах: разносил дурную весть повсюду и звал на помощь. [indent] Вокруг собирался народ, набивался битком на рыночную площадь [она, казалось, не была рассчитана на подобные скопления]. Какой-то мужчина – раза в два крупнее Франтис – чуть не сбил ее с ног, пробираясь ближе и едва ли заметив под ногами петляющую в толпе девицу, да и она как будто не обратила на это внимания. Тесла уже был в седле и то и дело нервно вставал в стременах, силясь разглядеть чародейскую макушку. Когда Фран, наконец, нашла его и лошадей, в глазах иномирца она увидела испуг и растерянность. [indent] - Наши планы немного изменились, - она сообщила об этом настолько простодушно [будто предложила купить булку хлеба в другой лавке], что сама внутренне содрогнулась. Улыбка на лице стала ломанной ветвью; взгляд нашел перед собой пустоту вместо четких контуров кривеньких домов и грязных улиц. [indent] Франтис знала, что должна делать в таком случае. Что сделала бы Хевласка. Хозяйке Сада надлежит быть непредвзятой, дать себе время подумать и понять, где нанесен наибольший ущерб, куда стоит в первую очередь отправиться. [indent]  [indent] Туда, куда можно прибыть быстрее всего. [indent]  [indent]  [indent] И шепнуть лошадям взять на тракте правее. [indent] - Я покажу тебе место, откуда я родом. Это недалеко, - но мы все равно будем там слишком поздно. [indent] Найти сестру оказалось несложно. Люди теснились вокруг Медарды, собирались концентрическими кольцами, передавали вести и получали указания. Солнце нехотя отлипало от горизонта, но не похоже, чтобы эту ночь – уже третью? – кто-нибудь провел в постели. Нескольких человек средняя дочь барона Мараммо узнает, вспоминает их имена и кивает тем, кто обернулся на стук копыт. Хорошо, что целы, живы, хотя их судьбы ее сейчас мало волнуют. В груди давит что-то и основанием ладони это место растереть хочется из-за другого. От взгляда сестры, которая тоже Франтис заметила и прервала свою речь, становится немного легче – примерно на четверть, по числу оставленной здесь семьи.  [indent] Медарда срывается с места после короткой заминки, решительным шагом рассекает перед собой толпу. Она выглядит странно с аккуратно убранными волосами, чистым платьем и прямой, как штык, спиной, в то время как под глазами будто чернозем размазали, а лицо присыпали золой. Хозяйка все еще не увидела нигде ни одного из братьев и не может прочитать ни одной эмоции будущей баронессы, чтобы сразу, без слов понять, насколько все плохо. Но Меда протягивает руки и сжимает пальцами предплечье сестры, после чего никакие слова и эмоции уже и не нужны – все хуже некуда. Что бы вокруг ни происходило, сестры Мараммо никогда не разбрасывались касаниями [Фран очень отдаленно задумывается: а случалось ли вообще нечто подобное прежде]. Они и сейчас далеко не заходят – на фоне всеобщей беды у них не находится ни порыва, ни места, ни времени для объятий. Только эти пальцы, впивающиеся в руку Франтис с беспомощностью и отчаянием, точно когти – не от того ли ее прозвали Орлицей Мараммо? [indent] Чародейка не спрашивает ничего, не успевает – Медарда сама сообщает о том, где сестра нужна в первую очередь. И Фран слышит в своей голове нарастающий шум, похожий на шелест песка и пены океана [того самого, что вышел за привычные берега], и как сквозь этот шум голос, похожий на ее собственный, но непривычно глухой и безжизненный велит: [indent] - Ведите.

[indent] Франтис не планировала отсутствовать так долго, пусть и знала – нельзя ничего загадывать наверняка, отправляясь в дорогу. У Хозяйки Сада не было сомнений в том, что люди, под чьим присмотром осталась вверенная ей обитель, приложили все усилия, чтобы позаботиться о растениях и зверях как следует. Ни у кого здесь больше не было дара понимать, о чем именно вещает жизнь нечеловеческая, но сам Сад не был обыкновенным – он умел дать понять, где и что требовало внимания. По итогу проблем скопилось немного, что не могло не радовать.
[indent] Пока Тесла во всех красках расписывал управляющему пережитое на побережье, Фран выясняла, в чем нуждаются мальвы, отмечала жалобы вязов на вредителей, штопала границы территории, нарушенные непрошенными - желанными - гостями. Параллельно чародейка восстанавливала понемногу силы, коль от забот, где обязательное присутствие не требовалось, ее отвадили. Лишняя пара часов сна шла на пользу.
[indent] Напряжение стать меньше не спешило. Дел все еще было много, и подспудная тревожность, рожденная из картин уничтоженной округи Мараммо, Молендена в целом, других графств, куда она заглянула лишь ненадолго, привычного движения-действия, концентрации использования сил [Франтис имела опыт действия в локальных бедах, но не при таких катастрофах], необходимость отдохнуть обращала не роскошью, а ошибкой. Однако Хозяйка сохраняла спокойствие. Она не станет жалеть себя для Сада, напротив – ему она в первую очередь готова отдать все, что у нее осталось.
[indent] К началу августа Фран успешно разобралась с большей частью проблем. И даже – не без помощи изумрудной рощи – вернула свое самочувствие и осунувшиеся было щеки в привычные границы. Жизнь внутри Сада стала такой же, какой была всегда – довольно замкнутой и относительно предсказуемой, незыблемой перед всем, что происходит вовне.
[indent] Небольшой, но яркий луч света пробился сквозь эту самобытную гущу с принесенной одной из работниц новостью. Сюрпризы – это что-то, казалось бы, давно оставшееся в детстве. В тех временах, когда брат тайком нес клубнику укутанной в одеяла из-за простуды сестре или затаскивал в Сад украшенную лентой лопату, невесть как оказавшийся в Ратьене в свои совсем еще юные годы. Франтис не может – и не желает – удержать улыбку, равно как и удивление: Озу полагается быть дома, и не только из-за последствий Волны для их земель. Фран слишком хорошо помнит состояние брата после шахт, и от того до последнего не верит [что это не Карис или даже проказливая двойня, менее всего здесь ожидаемая для встречи с тетушкой], но Сад знаком с лордом Мараммо, и его обмануть сложнее, чем любого из людей – он журчит и стрекочет, подтверждая чужие слова.
[indent] Рядом с Озарисом Хозяйка замечает его приятеля и подозревает неладное. Неожиданный визит издалека, компания лекаря и весь его внешний вид уже не роняют – прорасти заставляют зерно тревоги. Она крепко сжимает брата в объятиях, не торопится расцепить руки, приветствие бурчит куда-то в вышивку камзола. Слышит, как сердце бьется уверенно и ровно, голос гудением разносится под ребрами и… Трудно не заметить, как Оз содрогается – инстинкты человеческие стремятся минимизировать боль.
[indent] Франтис отстраняется, взгляд ее обостряется. Первым под его лезвие попадает Заккери. Иномирец, кажется, чувствует себя неловко. Вытянулся по струнке, подбородок задрал в небеса и изо всех сил пытается сделать вид, что ничем не отличается от мраморной дриады у него за спиной. 
[indent] - Что вы здесь делаете? – вопрос она обращает уже непосредственно младшему брату. Мысленно добавляет второй, но и его в итоге озвучивает – уточняет.
[indent] Они так и не поговорили нормально с тех пор, как шахтеры со своим управляющим оказались на свободе. Ее звала возможность оказать помощь кому-то еще. Озарису же и вздохнуть без чужого присутствия представлялось проблематичным. С другой стороны, Фран и не хотела бы говорить с ним о пережитом – не толкать свои руки в язву, которую нужно залечить. Однако, может быть, это в итоге придется сделать.
[indent] – Что-то случилось?

Озарис

[indent] Перед ним чернел провал. Из беспросветной дыры тянуло холодом, сыростью и затхлостью. Деревянные массивные балки, призванные поддерживать своды земляного коридора уже изжили свой срок, порядком сгнили и не внушали доверия. Их придется заменить, благо это не доставит проблем и не займет много времени. Последние две недели Озарис все дни проводил в лесу, в поисках того, в существовании чего не особо-то и верил. И с одной стороны это хорошо, был прекрасный повод реже появляться дома, поберечь свое здоровье, отдохнуть от жены и ее интриг. С другой — на отдых это было мало похоже. Озарис не относился к тем людям, которые могли сидеть сложа руки, наблюдая, как за него работают другие. Да и неловко как-то было отправлять чужих людей на авантюры твоей сестры. Приходилось принимать в них активное участие, какими бы безумными они ни казались. [indent] Вход уходил резко вниз, увлекая за собой в густой неприглядный мрак. Видимо, шахта находилась гораздо глубже, чем они предполагали. Мягкие рыжеватые отсветы огня в лампе разгоняли его с трудом, оживляя пляшущие на стенах тени. Озарис шел одним из первых, пропустив вперёд себя лишь колдуна. Ледяной влажный воздух пробирал до костей, шаги незваных гостей гулом отражались от стен. Под ногами — рельсы, предназначенные для вагонеток. Старые, потрёпанные, но в целом во вполне приличном состоянии. [indent] Узкий проход обрывается резко, выводит в просторное помещение, которое невозможно сразу осветить не то, что одним фонарем – несколькими. Озарис усмехается. В этот раз миссия «Поди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что» увенчалась успехом. Медарда будет довольна хотя бы тем, что не зря потратилась и вложилась в предприятие. Окупится ли оно в итоге – вопрос иной. [indent] — Лорд Озарис, стоит сообщить миледи? — раздается звенящий от удовольствия и нетерпения голос за спиной. Озарис медлит. Стоит ли это того, чтобы отвлечь сестру от дел прямо сейчас? Зная Медарду, она не удовлетвориться одним лишь скромным «Мы нашли шахты». Ей нужно будет предоставить как можно более полный отчет. В каком они состоянии. Насколько большие. Стоит ли и дальше на них тратить время и ресурсы. Скорее всего, пожелает увидеть, оценить все своими глазами. Но доподлинно неизвестно, как давно была запечатана шахта. Находиться здесь может быть опасно. [indent] — Лорд? — неуверенный голос вновь звучит, тонет в вязкой пустоте. [indent] — Нет, я сам сообщу ей вечером. Осмотрим здесь все сначала, — задумчиво отзывается Озарис. Не стоило лишний раз рисковать жизнью сестры. Даже несмотря на то, что она его жизнью, видимо, особо не дорожит, раз без зазрения совести отправила в столь древний подвал. Однако к Медарде во главе семьи он уже привык, а вот Кариса вряд ли вытерпит. [indent] Время текло, рабочий процесс медленно запускался, набирал обороты и выходил на нужную производству колею. Когда сестра показала ему полуистлевшие пергаменты, он не особо верил, что они здесь обнаружат хоть что-то стоящее. В лучшем случае старую шахту, толку от которой не будет совсем. Но при очередной разведке местности, одно из узких ответвлений уводит их в сторону от рабочей зоны, заводит в небольшую пещеру. [indent] Теплый жёлтый свет пламени отражается от стен, соль поблескивает, переливается. Эта картина всегда ему нравилась. Беглый взгляд скользит по помещению, увиденное заставляет присвистнуть. В отдалении по центру замечает что-то, очень напоминающее алтарь. За ней — следы статуи. Ранее — массивной, высокой, но слишком хрупкая и сложная конструкция не прошла проверку временем и оттого сейчас от нее остались лишь смутные очертания. Барельефы на стенах сохранились лучше. Сюжеты, которые Озарис не узнавал, ибо религия никогда не относилась к сферам его интересов. Шахты — старые. Истории на их стенах — ещё древнее. Возможно, Медарда сможет узнать больше. Приехать сама сестра не смогла, ограничившись короткой требовательно запиской: «Зарисуй — пришли». Благо, что додумалась с запиской прислать и художника. [indent] Работы слишком много и самому Озарису редко удается выделить время на изучение странной пещеры. Но и доступ к ней ограничить лорд не забыл. На всякий случай. Несколько часов назад художник с пухлой кожаной папкой эскизов отправился восвояси. Больше всего помещение напоминало Озарису... святилище? Вот только чье. [indent] От размышлений лорда отвлекает гул, к которому примешиваются панические крики, причин и слов которых не разобрать. Озарис выпрямляется резко, поворачивается на выбивающийся из привычного набора звуков шум, напрягается и делает несколько шагов навстречу, фонарь в руке качается, пламя откидывает на стены дрожащие, безумно пляшущие тени. Крики, топот шагов, которые замолкают едва лишь зазвучав. Гул же иначе, нарастает стремительно, не звучит уже, грохочет, клокочет, переливается. [indent] Проходят секунды, как он поглощает все вокруг.

[indent]Рыночная площадь. Водоворот звуков, движений и красок. Лавки и лотки теснятся друг к другу боками, прижимаются почти вплотную, пестрят яркими цветами, привлекая к себе внимание. Между ними — люди. Шумный, суетливый поток переливается голосами, то бурлит возмущённо, гулко, угрожающе, то затихает всего на мгновение, чтобы вновь зазвенеть смехом, заразительным весельем. Пряный аромат специй и сладковатый — яблок при первом же дуновении теплого ветерка смешивается с более резкими, неприятными запахами рыбы и подгнивших, испорченных товаров, вынуждая прохожих недовольно морщиться. Площадь гудит, как улей, несмотря на ранний час, и Озарис погружается в эту суматоху с удовольствием, почти с облегчением. Здесь всегда надо быть настороже, здесь концентрация внимания не внутри — снаружи.   Но даже суета вокруг не мешает ему поймать себя на постыдной мысли — он вновь убегает. Неприятное, мелкое, словно крыса, ощущение, что следует за ним по пятам, неторопливо и с увлечением грызет изнутри. Сбежал? Сбежал. Сперва — из Мараммо. От некогда знакомых мест, от людей, подальше от опостылевшей заботы и удушающих разговоров о том, как ему жить и что делать. Сбегает от них, а хочется — от себя. Потому что его нынешнее состояние — новое, странное для него. И что с ним делать — непонятно. Это не разрушенная кровля, которую можно перекрыть. Не заваленный вход в шахту, который можно расчистить. Даже не изворотливый лис, которого так или иначе можно обхитрить и с поимкой которого пропажа кур из курятника перестанет доставлять беспокойство. Это нечто эфемерное. Проблема, которую нельзя увидеть, прикоснуться. Оценить со стороны, чтобы найти пути решения. А ещё это кажется таким... постыдным. И оттого отмалчиваться, постоянно куда-то идти — бежать — кажется единственно возможным сейчас вариантом.
[indent]Оглушительный грохот, перекрывающий гул оживленной площади, и витиеватая, занятная цепочка ругательств вынуждает Озариса отвлечься от собственных мыслей. Обернуться, уже понимая причину переполоха. И снова предстоит улыбаться. Виновато, очаровательно. Вновь извиняться за нерадивого помощника, обещать, что он непременно будет наказан и сокрушаться о том, что найти хорошего слугу сейчас так сложно, приходится довольствоваться тем, что есть. Надеяться, что лекарь промолчит, догадается скрыться с глаз и не привлекать раздражённого внимания, пока несколько монет перекачивают из кармана лорда в пухлую ладонь пострадавшего от иномирской неловкости торговца. Все действия, все слова Озариса привычные, выверенные, без вовлеченности в процесс. Стоило бы оставить лекаря самого разбираться. С торговцем, стражей. Но Озарис не настроен глубже увязать в пустячных неприятностях и ищет самый легкий и быстрый способ решения — деньги. И эта легкость даже приносит некое удовлетворение. Вот есть проблема, понятная, простая, которую можно решить. Которую он еще способен решить.
[indent]Сбежать удается не от всего. Отголоски чужого удушающего внимания плетутся позади. Сонно, вяло, нехотя, но весьма настойчиво. Незадачливого лекаря Озарис неожиданно обнаружил несколько дней назад. Блуждающий по незнакомым дорогам Захар — настораживающе странное явление. Покидать границы известных ему территорий лишь для того, чтобы отправиться в путь в гордом одиночестве, иномирец решался редко — почти никогда — опасаясь едва ли не каждого камня и сука, встретившегося по дороге. Все удивление, все вопросы смывает волной понимания и мрачного недовольства, когда выясняется причина столь отважных действий – Медарда. Всегда и во всем можно увидеть тень Медарды.
[indent]Больших усилий стоило Озарису подавить настойчивое желание отправить лекаря восвояси или уехать, бросив его там, где нашел. Однако, стоило признать: в компании Захара проще, чем наедине со своими мрачными размышлениями на полупустом тракте. Иномирец постоянно что-то бухтит себе под нос, ворчит, возмущается, заполняет тишину, не давая ненужным мыслям заполнять пространство разума. Фоновый шум успокаивает, отвлекает. Но настроения на него реагировать у Озариса нет и не было до сих пор. По этой причине лорд молчит. Не хмуро, недовольно, нет. Просто молчит. Отзывается лениво, когда простого движения головы не хватает для ответа, слушает невнимательно, редко бросает пару коротких ехидных фраз. И в этот раз Оз игнорирует разгоревшийся из-за чужой неловкости конфликт, не одаривая лекаря ни словом, ни укоризненным взглядом.
[indent]Озарис возвращается к изучению рынка, блуждает меж рядов в поисках гостинцев для сестры, являться к которой с пустыми руками было достаточно совестно. Но с каждым разом придумывать, чем ее порадовать становилось все сложнее. Сезонные фрукты? Друид — создание коварное, у него и зима вполне себе сезон для фруктов. Ткани, драгоценности, милые безделушки? Озарис не замечал, чтобы Франтис питала к ним интерес. Весь известный ему садовый инвентарь он уже обновил, оставалось лишь придумывать что-то новое, да и то было непросто. Однако, в этот раз проблема подарка была решена ещё в родном баронстве, сегодня стоило лишь позаботится о том, о чем сама сестра заботиться забывает слишком часто. Одна из сумок стала неторопливо наполняться продуктами: крынка с молоком, мягкий, ещё теплый хлеб, сливочно-желтый круг сыра, золотистая выпечка со сладкой, яблочной начинкой. Запасается ещё одним свертком с пирогами, уже не для сестры, и отстраненно кидает его в сторону Захара, доверив ему лишь то, что нельзя разбить. Восстановила ли Франтис свои силы в полной мере, Озарису было неизвестно, но коли так, то свежие продукты всегда будут уместны. Даже если забудет съесть Фран — не повторит ее ошибки Хризоколла.
[indent]Золотистые отблески утреннего солнца играли в кроне деревьев, шкодливо проникали внутрь, затеивали причудливую пляску теней на змеившейся впереди дороге. Теплый летний ветер с отголосками пряных лесных ароматов перешептывается, путается в бесконечных ветвях.  Озарис сбился, потерял счёт времени, и лишь по все ещё весьма сонному Захару понимал, что город они покинули слишком рано. Слишком ли? Франтис наверняка уже сновала меж своих драгоценных деревьев и кустов. Но чем ближе они становились к Саду, тем медленнее вышагивал по дороге конь Озариса, не подгоняемый своим седоком. Встречаться с сестрой было неловко. Он не писал ей писем с тех пор, как Франтис покинула Мараммо. Пару раз пытался, вертел в пальцах перо, смотрел на пустой пергамент, но начать, подобрать правильных слов так и не смог. Не знал как, не понимал зачем. Со временем пытаться перестал, оправдывая все тем, что слишком много работы, слишком много забот, которые требуют его внимания здесь и сейчас. И от самой Франтис писем Озарис не получал. Возможно, стоило лишь разобрать накопившиеся на столе желтоватые конверты, чтобы обнаружить сред них весточку от сестры. Но время шло, а внимания и сил на разбор почты у лорда не хватало. Они почти не разговаривали и тогда, когда Франтис еще оставалась в родном баронстве. Перекинулись парой фраз, не более. Озариса постоянно окружали люди, душащие его своей заботой, беспокойством. На фоне недавних открытий теперь все это казалось таким наигранным, лживым. Обида на одного человека черной тенью сидела внутри, копошилась, ворочалась лениво, заражая недоверием все иные чувства, знания, вызывая сомнения во всем: в чужих словах, чувствах, эмоциях. Правильно ли он поступал сейчас, той ли дорогой шел, не разобравшись толком с происходящим?
[indent]Но поворачивать назад уже поздно.
[indent]Ажурные створки кованых ворот гостеприимно распахнуты, ненавязчиво приглашая путников переступить черту. Озарис отводит взгляд, отвлекается на беспокойного лекаря, что невдалеке шелестит свертком с еще теплой выпечкой. Вертит в руках, разламывает, разглядывает недоверчиво. Настороженно интересуется о составе, не доверяя собственным глазам, не рискуя пробовать.
[indent]— Курятина, — Оз бросил мимолётный взгляд на румяную выпечку в руках иномирца. — Крысятина, кошатина, кто знает, пищали или мяукали они с утра? — лорд равнодушно пожал плечами, подавив усмешку. Он почти — почти — был уверен, что мясо в начинке — нормальное. Не лоток, лавка булочницы выглядела чисто, опрятно, всем своим видом внушая доверие. Да и Озарис не впервые закупался там в очередной раз отправляясь в путь. Но отдельный сорт удовольствия поддеть мнительного изнеженного лекаря, до сих пор впадавшего в шоковую кому при каждом удобном случае. Да и кто знает, вполне возможно, все это было лишь красивой картинкой, вызванной завоевать доверие потенциального покупателя, а на деле за ней ловко скрывается не слишком приятная правда.
[indent]Неподалеку в глубине ближайшей аллеи Озарис замечает хрупкую фигурку девушки, склонившуюся у затейливого куста. Небрежно заплетенная коса со следами запутавшихся в них веточек и непослушных бледно-зеленых листочков, на закатанных рукавах виднеются следы земли, в нежных девичьих руках какой-то пузырек, явно призванный то ли спасти захворавшее растение, то ли просто улучшить его жизнь. Лорд тянет за повод, призывая жеребца остановится, негромко, чтобы не испугать юное создание, окликает садовницу. Подаётся вперёд, склоняясь — совсем слегка, чтобы не потревожить все еще предательски ноющие раны — с улыбкой интересуется, не будет ли девушка столь любезна сообщить Хозяйке Сада о его прибытии. Отзывается благодарностью на согласие работницы и подталкивает коня пятками вперёд, призывая вернуться на прежний путь. Движение получилось резче, чем планировал Озарис и животное недовольно прядёт черными шелковистыми ушами, фырчит укоризненно, обиженно. Оставаться на месте лорд не планирует, углубляется в переплетение аллей, следует по заученным давно тропинкам.
[indent]— Найдут. Рано или поздно, — лишь отмахивается от опасений замедлившегося, неуверенно, нервно оглядывающегося назад лекаря и лишь подзадоривает с едва уловимой язвительной ноткой в голосе: — Не отставай.
[indent]В свои первые осознанные визиты, когда юноша уже мог составлять собственное мнение об этом месте, не приукрашенное молодостью лет и не смазанное беспокойством о сестре, он тоже ворчал. Бурлил вязким, мутным негодованием о том, что нет никаких правил приема визитеров в Саду. Приходилось бродить по мощеным дорожкам, среди кустов и деревьев, которые молодому человеку казались абсолютно одинаковыми, если только на них не росли какие-либо плоды. Да и то, гранат от яблони Озарис отличить бы смог, а яблоню от яблони – нет. Если повезет – найдешь живую душу быстро. Если нет, то неизвестно, сколько ждать, пока найдут тебя. И захотят ли найти. Со временем юный лорд смирился, привык. Установил свой порядок и с типичным для него упрямством соблюдал его всегда.
[indent]Звонкая песня непрерывно бегущей воды сообщает о том, что они уже на месте, раньше, чем перед их глазами появляется столь знакомая Озарису площадка. Младший брат Хозяйки Сада неизменно выбирал одну и ту же – самую отдаленную, ту, где границы напускного приличия постепенно стираются. Сюда мало кто забредал, случайно ли, специально ли, и Озарис этим пользовался. Лорд покидает опостылевшее за последние недели седло, потягивается лениво, сонно. Движения его осторожные, плавные, необычные для него. Ведь в отличие от вечно жалующегося на жизнь Захара, у Озариса действительно болело все, даже те части тела, о существовании которых он не догадывался до недавних пор. Возможно, отправляться в путь, не поправившись окончательно, было действительно не очень удачной идеей. Но его не остановило это тогда, не остановит и сейчас, и тем более ничто не заставит его признать свою неправоту. Оттого страдания Озарис переносит с молчаливой стойкостью, что не делает его более склонным к беседам и не улучшает настроения. Черный, словно сажа, конь переминается рядом, не уйдет далеко от хозяина, которого знает с рождения. Несколько мгновений и животное тяжелой поступью направляется к старой, раскидистой яблоне. Довольно, звонко хрустит темно-красными сочными паданцами, теряя интерес к двуногим и лишь изредка поворачивая остроконечные уши на звук их голосов.
[indent]Озарис отводит взгляд от старого кривого дерева, усыпанные румяными яблоками ветви которой напоминают ему о том, что он так и не завтракал. Дал время перекусить нерадивому лекарю, а сам лишь отговорился тем, что уже сыт, просто кто-то слишком долго спит. Аппетит покинул его в то же время, в которое ночные кошмары стали на зависть преданным спутником. Да и сейчас не соизволил вернуться, лишь понимание того, что измученному организму требуется энергия вынуждали Озариса об этом вспоминать. В ожидании сестры, взгляд лорда блуждает по местности, подмечая детали и то, что с последнего его визита здесь почти ничего не изменилось. Мраморные статуи утонченных дриад выглядят все столь же живо, будто ещё мгновение и они сойдут со своих постаментов, скроются в глубине зарослей, не обращая внимания на незваных гостей. Прозрачная, словно хрусталь, вода в фонтане столь же бойко звенит на все тона, поет известные одной лишь ей песни. На заднем плане — старые фруктовые деревья, отголоски прежних времён, когда доступ в эту часть Сада посторонним был запрещен. Нестройный, разрозненный хор из ещё покрытых белоснежными цветами груш и гранатов, ветви которых устало стонут под тяжестью крупных, уже поспевших плодов. И стоило бы удивиться такой разрозненности, однако Озарис не первый год навещал сестру, чтобы обращать на это внимание.
[indent] — Близко не подходи, — отвлекаясь от созерцания граната, предупреждает Озарис притулившегося рядом с мраморной статуей дриады иномирца. –  Отвернешься — утащит, где я тебя потом искать буду, — бросает мимолетно голосом, по которому невозможно понять, шутит лорд или нет. Но дождаться реакции не успевает: движение со стороны притягивает к себе все его внимание.
[indent]Глубокий вдох. Будто собирается нырнуть на глубину. Безропотно, послушно раскрывает объятия сестре, хотя хорошо знает, чем они ему грозят и ноющая, тупая боль в груди покорно оправдывает все его ожидания. Озарис, против собственной воли, не в силу сопротивляться рефлексам, вздрагивает от девичьих объятий. И возможно, все отпечатки прошлого уже давно стерлись бы без следа, если бы их хозяин был чуточку более покорен назначаемому лечению и не столь любим незваными, нежданными приключениями. Но увы, не всем суждено получать желаемое.
[indent]— Я тоже рад тебя видеть, сестра, — язвительные переливы в голосе намекают на то, что не теми словами она приветствует брата. Озарис ненавязчиво, мягко отстраняет Хозяйку Сада, острый взгляд девичьих глаз встречает насмешливо, прямо, скептично изогнув брови.  – Можно? – игнорирует прозвучавший, повисший в воздухе вопрос, кивает в сторону раскидистого дерева. Сестра медлит, сомневается, потом кивает нерешительно, допуская вторжение и разграбление запретных территорий.
[indent]— Все в порядке, — выдыхает, обезоружено поднимая руки, прежде чем сойти с безопасной мощеной дорожки и отправиться на добычу желанного плода. — Все живы, все здоровы, — продолжает Озарис без спешки подбираясь к дереву. — Появились некоторые дела в городе, которые стоит решить побыстрее, — задумчиво объясняет лорд свой внезапный визит, осматриваясь на наличие более соблазнительных фруктов. Без труда дотягивается до одного из поспевших плодов на прогнувшейся от их тяжести нижней ветви. Медлит мгновение и аккуратно срывает гранат. — А это моя бесстрашная охрана, — из-за завесы листвы насмешливо кивает в сторону «защитника», который, судя по виду, и сам не отказался бы быть спасенным и чем быстрее, тем лучше. – Но разве я не могу навестить сестру без какой-либо весомой причины? – срывая второй приглянувшийся плод с дерева, интересуется лорд Мараммо. Гранаты приятной тяжестью отзываются в руке и Озарис не задерживается на запретной для незваных гостей территории, возвращается неспешно в круг знакомых людей. Усаживается на каменный бортик фонтана, не обращая внимания на то, что слишком близко за его спиной звонко журчит вода. Один из добытых плодов лорд заметным движением кидает в руки Захару, искренне надеясь не прибить ненароком незадачливого лекаря фруктом.
[indent]— Коли нет, у нас есть, что обсудить, — продолжает Озарис, не без усилий разламывая оставшийся у него гранат на две части. Плод хрустит, протестующе, жалобно, яркий сладкий сок неловко разбитых зерен попадает на пальцы. – Или мы невовремя? Мы здесь надолго, можем заглянуть позже, — отвлекается, машинально собирает рассыпавшиеся, сбежавшие из-под кожуры ярко-алые зерна. Надолго. Какое предательски четкое и размытое описание времени. На самом деле Озарис и сам не знал на сколько это – надолго. Он сорвался с места внезапно, не имея плана, не имея четкого списка задач. Просто уехал, потому что все осточертело. И когда вернется – вернется ли – не имел ни малейшего представления.
[indent]— Тебе не интересно? Что я обнаружил в запечатанной шахте? – направляет Франтис очередной провоцирующий вопрос, протягивая меж тем ей вторую половину фрукта. Впервые за всю их беседу смотрит прямо, улыбаясь насмешливо, хитро. За последние пять минут он сказал больше, чем за последние несколько дней. Ни к чему лишний раз беспокоить сестру собственным молчанием, хмуростью, серостью тучи, и следует делать вид, что все в порядке. Все забыто и прошло. Однако, ничего не в порядке. И предельно ясно для него лишь одно.
[indent]Даже здесь ему сейчас не будет покоя.

FREDERICK AERTS
Фредерик Артс
Да, готовясь в бой опасный,
Помни мать свою…
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.

dean-charles chapman
19, виконт Эрселлена

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

[indent] Когда Саласия впервые берёт на руки сына, в ней что-то надламывается — и не зарастёт более никогда. С рождением Фредерика ей, цельной и сильной, предстоит разделиться надвое, разорвать сердце между сыном, который есть её плоть и кровь, и возлюбленной, к которой стремится душа. Саласия баюкает сына на сгибе локтя, улыбается, стоит ему задержать на ней бессознательный младенческий взгляд, и целует крохотные розовые пальчики, погружаясь в материнство всем своим существом. Они впервые расстаются, когда ему исполняется полгода, и Саласия рыдает навзрыд, уткнувшись лицом в колени: она хотела бы никогда не отпускать Фредерика, но она должна.
[indent] Мальчик растёт здоровым и счастливым, и в его податливый детский ум легко и стройно укладываются приметы бытия: постоянные поездки из Эрселлена, где правит отец, к живущей в столице матери или к её брату в Остердорн, толпа нанятых для освоения тех или иных наук учителей, забота о младшей, похожей на куколку, сестре. Фредерик постигает уроки строгости и великодушия, привыкает нести ответственность за себя и всех, кто рядом, вытягивается, раздаётся в плечах и смотрит на мир спокойно и трезво. Детская ребячливость в нём проявляется уже нечасто, да и та - каждый раз крайне уместно; Саласии порой кажется, что он старше и умнее обоих родителей, но Фредерику всё равно не достаёт опыта, и весной 1000 года это становится столь же очевидным, как обнажённое лезвие в кармане.
[indent] Всё меняется быстрее, чем стёклышки в калейдоскопе: пленный принц Аквилов, подготовка к так и не случившейся войне против всего Драйдела разом, помолвка Сильвии с королём и его собственная - с дочерью графа соседнего Тотерона… Фредерик растерян и вновь понимает: ему далеко до интриг отца и изящной решительности матери, - но он быстро учится и склоняет колени уже не перед сестрой, а королевой. Ему, быть может, хотелось бы защитить всех родных, быть рядом в каждый тяжёлый момент, но Саласия отпускает сына в Карваллу, обещает проследить, чтобы никто не обижал молодую королеву, и улыбается виновато в ответ на требование позаботиться и о себе самой: она любит себя, но всё же меньше, чем детей. Когда через полгода на севере Драйдела поднимается восстание и граф Артс откликается на призыв короля, то оставляет править не десницу, а сына, именно ему поручив присматривать за малым советом - а не наоборот. И Фредерик впервые по-настоящему сталкивается с тем, что станет его жизнью - жизнью следующего графа Эрселлена.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
Единственный и горячо любимый сын. Фредерик прекрасно это знает и никогда не сомневается, что мать всегда будет его беречь и поддерживать, но Саласия не мешает сыну расти, иметь своё мнение, быть собой и поступать как ему заблагорассудится - в рамках разумного, конечно.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
Договорённость о браке пересмотру не подлежит, свадьба запланирована на 1003/1004 год. Мы с Дэйвеном хэдканоним крепкий и счастливый брак, переубеждать нас бесполезно)

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
ЛС и ТГ.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост

[indent] Саласия выныривает из людского моря, жадно хватает ртом воздух и в один миг чувствует всё: и чудовищную, опустошающую усталость, и острое, как копейный наконечник, желание положить голову на плечо Веспасии, с которой их разделяют война и недели пути по весеннему бездорожью, и непривычную тяжесть доспеха, и боль в прижатой к телу руке. Ей досталось уже во время отступления - повезло принять на себя удар не воина, а неумехи-ополченца, высунуться вперёд, прикрывая безымянного раненого с залитым кровью лицом. Импровизированный арьергард состоял не под её командованием, не был обязан ей ничем, как и графиня Эрселлена - вчерашним ремесленникам пополам с опередившими основные силы отрядами верных графств, но именно этого мальчишку, в один короткий миг показавшегося ей похожим на Фредерика, она уберегла от смерти, чтобы потом, уже за городскими стенами, властно взять за подбородок, повернуть голову туда-сюда и улыбнуться неожиданно мягко: “Жить будешь: лоб всегда кровит”.
[indent] К Саласии одного за другим прибивает немногих эрселленцев, присоединившихся к вылазке за стены Аномора: как ни странно, это именно её люди, и именно к ней они идут за утешением или ободряющим словом, хоть и держатся недоверчиво. Кто им эта женщина с холёными руками и привыкшим к приказам голосом? Любая могла бы оказаться женой Дюнваля Артса, да только дело приходится иметь с ней - с той, что всё ещё вздрагивает от прилетающей в лицо крови, пытается латной руковицей заправлять выбившиеся волосы за ухо и относится ко всему слишком серьёзно даже в эти непростые дни. С той, что отказывается прятаться и вступает в сражение, из голубой органзы переодевается в тяжёлые латы, прячет рыжеватые локоны и с молчаливой яростью орудует мечом: убей, или будешь убита - и уж этого-то Саласия точно не может допустить. Она нужна живой, нужна Веспасии, Морвану, Сильвии и Фредерику, нужна Дюнвалю и даже госпоже Рос, чья жизнь в королевском замке будет слишком уж легка и беззаботна без регулярного обмена ядовитыми любезностями. Но Саласия выходит за городские стены и убивает не по приказу, а по собственной воле, и засыпает после с чистой совестью и лёгкой улыбкой: всё будет хорошо.
[indent] Звонко выкрикивающий приказ расступиться - “Именем королевы!” - всадник находит графиню Эрселлена на половине пути к дому: Её Величество желает видеть свою мать, и Саласия, разумеется, подчинится. Ей недвусмысленно дают понять, что сегодня о соответствии внешнего вида придворному протоколу никто и не думает, поэтому человек просто протягивает руку: война всё спишет, в том числе и прибытие верхом за чужой спиной. Графиня успевает только отдать приказ позаботиться о лошади, осмотреть, почистить и напоить, как гонец пришпоривает своего скакуна и уносит драгоценную ношу в замок, а она сдерживает недовольный возглас, крепко вцепившись в пояс своего спутника здоровой рукой. Ему-то откуда знать, что Саласия - не сказочная героиня и не сумела выбраться из кровавого месива невредимой?
[indent] Её встречают перешёптываниями, в очередной раз дивясь, откуда в фаворитке Веспасии столько огня и ярости, отчего она не отсиживается в безопасности и не молчит, теребя кончик шёлкового шарфа, а бесстрашно роняет к ногам военачальников слова как золотые слитки. Саласия слишком долго жила в тени возлюбленной, и будь у неё такая возможность, то вернулась бы туда немедленно, скрылась за завесой тёмных волос, растворилась в ласке и ни на что не променяла бы свою Звезду. Ей бы повернуть время вспять, чтобы всё было по-прежнему, но сперва нужно выиграть эту войну, и уж тогда-то у графини Эрселлена на руках будет достаточно козырей, чтобы добиться возвращения принцессы в столицу: в Аноморе на Веспасию хотя бы никто не покушался. О придворном церемониале, однако, не забывают настолько, чтобы не проводить Саласию до покоев королевы: Сильвии отвели прекрасные комнаты, одни из лучших во дворце, разместили со всем полагающимся ей удобством и уважением. Такое же уважение своей королеве выказывает и её мать, приветствует глубоким поклоном и опущенной головой, не рискуя выполнить реверанс в бряцающем железе, и лишь после разрешения выпрямиться и заговорить, обращается к Сильвии почтительно:
[indent] - Благодарю за приглашение, Ваше Величество, - а, когда становится можно, выдыхает  устало. - Девочка моя, что-то случилось?

MABELLA OSBERN
Мабелла Осберн
«Наш мир истекает кровью не от одной любовной боли».

jennifer jason leigh / isolda dychauk
17 лет, младшая сестра предыдущей баронессы Курземе, пленница и наложница Рембрандта

——————  LIFE HAD JUST BEGUN  ——————
like the morning star and the rising sun you convey my life and forgive what i've done

Война — плохое время для юных девушек, даже если они находчивы и решительны. Ещё недавно юная, прекрасная ликом Мабелла была всеобщей любимицей: её мать, вдовствующая баронесса, баловала её и души в ней не чаяла, и ей благоволила графиня Эттерсена, Петрония Осгит. Это было лучшее время чтобы быть молодой, красивой, весёлой, смелой и беззаботной.

Маленькие девочки думают, что с ними никогда и ничего не случится. Осенью 1000 года юная Мабелла исчезает и становится пленницей заколдованного замка — пленницей, но не жертвой. Мабелла идёт на компромисс между желанием быть спасённой храбрым рыцарем и необходимостью позаботиться о себе самой: она похищает у хранителя замка кольцо-оберег и волшебный клубок и дожидается спасения в полной безопасности. Её спаситель — рыцарь Рембрандт Вриз, наёмник старше её в два раза, не имеющий ничего, кроме пустого рыцарского титула, знамени с гусём и страшного цвайхандера. Он встаёт перед ней на колено и обещает защищать её, как и положено рыцарю — и юная Мабелла, как это бывает с девочками её возраста, тает. Сир Рембрандт Вриз грубоват и не слишком напоминает обходительных рыцарей из баллад, но с ней он старается быть вежливым и на самом деле бережёт её. Он бережёт её до тех самых пор, пока не возвращает Мабеллу домой, к матери — и там её мать отказывает ему в плате и разлучает их.

Сказки не выходит, а реальность оказывается не то чтобы ужасной, но несколько неприглядной и не слишком романтичной. Сир Рембрандт Вриз, пользуясь рыцарским титулом, который всё-таки возвышает его над простолюдинами, а значит, позволит быть услышанным, требует суда у графини Петронии — и выигрывает. С Мабеллой он больше не видится, и, кажется, все заканчивается — скучно и печально. Только кажется, потому что на самом деле в этот момент всё только начинается, и когда-нибудь леди Мабелла будет тосковать и по этим печальным дням.

Весной 1001 года графиня поднимает восстание, чтобы свергнуть своего брата-короля, но планам её не суждено осуществиться. Леди Мабелла не знает подробностей: она находится в родном доме, под защитой крепостных стен, в компании своей матери и юного Персика Осгита, сына Петронии, и лишь ждёт момента, когда глупая война закончится. Но постепенно война приближается к её дому — и оказывается, что война может быть неприглядна, и что война может быть опасна. И в этой войне умирают по-настоящему.

Леди Мабелла теряет сестру в битвах. Леди Мабелла слышит о смертях людей, которых знала с самого рождения, и внезапно смерть, которая прежде казалась ей чем-то далёким, оказывается совсем рядом. Смерть ступает на земли её семьи. Смерть стучится в ворота её дома, сжимая в окровавленной руке бумагу с королевской печатью — и у этой смерти лицо Рембрандта Вриза. Больше его не называют «сир»: теперь королевской волей и властью, а также решением нового графа он — барон Курземе, и он пришёл сюда не для того чтобы спасти её, а чтобы забрать всё, что когда-то принадлежало её семье, а возможно, и забрать её жизнь. Он уже не так обходителен, как прежде. Он больше не склоняет голову перед её матерью и не отступает, как когда-то — теперь он въезжает в ворота её дома как хозяин, разваливается на резном троне в главном зале замка и говорит: вот мы и встретились снова, госпожа вдовствующая баронесса. Вам следовало держать своё слово полгода назад. И леди Мабелла никак не может до конца поверить, но глубоко внутри уже понимает: это — конец. Больше ничего не будет как прежде.

Та же решимость, которая спасла её в заколдованном замке и сделала её бичом для его хранителя, спасла жизнь её матери. Когда-то Рембрандт Вриз был к ней добр — она помнит об этом, когда умоляет его сохранить жизнь её матери и племяннику. И новоиспечённый барон проявляет милосердие: вдовствующую баронессу заточают в темнице, но не казнят. (Племянник, к сожалению, всё же умирает: «Несчастный случай», — равнодушно говорит Рембрандт Вриз.) А леди Мабелла становится наградой победителю: из всей её семьи она — единственная, чьей смерти не желает новый барон. Нет, он хочет оставить её для себя — и вовсе не для того чтобы жениться. На что Красному барону жениться на дочери истреблённого им рода? Больше у неё нет ни власти, ни друзей, и вся её жизнь зависит лишь от его желаний. Леди Мабелла продолжает жить в своей комнате, её не морят голодом, у неё не отбирают красивых нарядов и, кажется, обращаются так же, как прежде, но леди Мабелла достаточно умна, чтобы понять разницу между наложницей и невестой. Невестой ей не стать уже никогда.

❈ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРСОНАЖАМИ:
У леди Мабеллы мягкая кожа — Рембрандт ведёт по ней грубой рукой и не закрывает глаза лишь потому что не может налюбоваться. Ему не слишком часто доставались девушки с такой нежной и мягкой кожей, не обезображенной шрамами. Теперь такая девушка находится в полной его власти — и надо сказать, для человека, который держит в руках чужую жизнь, он обращается с ней неплохо. Кем бы ни считали Красного барона, он помнит не только причинённое зло, но и добро. И порой он может платить по счетам. Когда-то леди Мабелла была с ним учтива, улыбалась ему и заглядывала в глаза, и именно поэтому, прося у короля задолжавшее ему баронство, он думал о том, что избавится от всех Осбернов — кроме неё. Нет, леди Мабелла будет по-прежнему гулять по садику в красивых платьях и в сопровождении слуг, потому что он не хочет убивать её — он хочет её.

Он берёт её в первый же день, как только захватывает Курземе, и, приглаживая её спутавшиеся волосы, говорит: я буду у тебя первым и единственным, моя Мабелла. Она кричит и вырывается, но, кажется, во всём Курземе больше нет никого, кто вступился бы за неё. Когда он уходит, и притихшие служанки помогают ей привести себя в порядок, они говорят: могло быть и хуже.

Могло быть гораздо хуже. О Красном бароне быстро начинают говорить всякое, и если верить слухам, то впору засомневаться, а человек ли он вовсе. Красный барон, о котором расходится молва по всему Эттерсену, должен бы каждый день избивать свою пленницу и морить её голодом, но Рембрандт этого не делает. Впрочем, леди Мабелла не сомневается, что всё это может случиться с ней, если она когда-нибудь разочарует его.

❈ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
— первоначально на внешности Мабеллы была Изольда, но персонаж Дженнифер в «Плоти и крови» очень напоминает Мабеллу, и я не могу хотя бы не поставить её в заявку на полюбоваться — в общем, все обсуждаемо;
— Мабелла — это тот случай, когда похищенная драконом принцесса ещё заставит взвыть дракона, но сейчас даже она не в самом подходящем положении, чтобы лишний раз показывать характер: Рембрандт всегда может убить и её мать, и её саму; однако она по-прежнему девочка с характером, а Рембрандту такие нравятся;
— Мабелла и её спасение из заколдованного замка — основная история этого квеста;
— до повторного появления Рембрандта в Курземе уже в качестве нового барона Мабелла как минимум испытывала к нему определённый романтический интерес;
— это немного история про стокгольмский синдром, да;
— в теории Мабелла всегда может попытаться сбежать и отправиться на поиски новой жизни и новой судьбы, если она готова примириться с мыслью, что в этом случае её матери не жить.

❈ СВЯЗЬ С ЗАКАЗЧИКОМ:
ЛС, а дальше посмотрим.

❈ ПРИМЕР ИГРЫ:

Пост, в котором появляется Мабелла

— И какая сука там ходит? — гаркает Рембрандт, стоит им с магичкой различить впереди свет, а в этом свете — несколько вроде как человеческих силуэтов. Но в том-то и дело, что вроде как, а здесь, как выяснилось, встречается всякое. А прятаться и говорить вполголоса его уже откровенно задрало.

Ответ из полумрака дает понять, что ходит там не сука, а вполне себе благородная лэди Кинетрит сотоварищи — те самые, которых они с Тесс посеяли в начале лабиринта. Когда они подходят ближе (все еще не без опаски, но все ж таки подходят), Рембрандт первым делом всматривается в лицо лэди Кинетрит, как самой ему знакомой: мало ли кто это может оказаться на самом деле, может, лэди с остальными уже кто-то сожрал в этих сраных коридорах.

— Ну надо же, и даже никого не потеряли по пути! — капитан правда паршиво выглядит, но идет даже на своих двоих, а раз ходит, значит не все так плохо. Раз, два, три… четыре. Он опускает взгляд на невысокую рыженькую девицу, спешно припоминает какое-никакое описание, какое получил от баронессы. — И даже с прибавлением. Лэди Мабелла?

Он не глядя впихивает Тесс найденный в коридорах меч: нечего смущать девчонку шутками бога смерти или еще неизвестно кого. Меч все равно игрушка игрушкой, в настоящем бою его надолго не хватит, сломается как пить дать, а девица благородная и вряд ли каждый день видит мужицкие причиндалы. Дадут боги, еще насмотрится.

— Рыцарь Рембрандт Вриз к вашим услугам, — он опускается перед девчонкой на колено и даже ненадолго склоняет голову. Ему эта цаца и ее хорошее отношение еще ой как пригодятся. Молоденькие девчонки ее положения и воспитания страсть как любят всякие там сказочки, легенды и песни. Побудь с ними милым и обходительным — и вполне сойдешь за сказочного принца, и не посмотрят, что ты на двадцать лет старше. И вообще, он еще даже не седеет, и еще года четыре назад ему не давали его реального возраста — уж точно лучше какого-нибудь прыщавого и сопливого восторженного юнца. Она еще поймет. — Разрешите мне сопроводить вас к вашей матушке и впредь защищать вас от всех опасностей. Надеюсь, этот хранитель, как его там, — он щелкает пальцами, — вас не обидел? — Рембрандт целует ручку баронессовой дочки и подмигивает ей. — И не откажите своему защитнику в маленькой помощи — скажем так, вместо платочка, чтобы утереть пот.

Хотя от платочка он бы тоже не отказался. Рембрандт проглатывает эти слова, решает, что пока расшаркиваний хватит, и впечатление он какое-никакое произвел, а торчать посреди лабиринта — идея вообще не блестящая. Он встает и лезет в карман на поясе.

— Значит так, слушайте и запоминайте: говорю один раз. Каждый день лабиринт меняется, и я понятия не имею, сколько мы здесь торчим, так что лучше не затягивать. Лэди Кинетрит, вот тебе клубок — только держи крепко, иначе эта сволочь сбежит, и вы его потеряете, — он протягивает ей рвущийся на волю клубок. — Если этот мудак-хранитель не напиздел, он приведет вас к выходу — только или держите его за нитку, или бегите быстрее, иначе потеряете. Когда выберетесь, оставьте его у моста, который вел к замку, — если не оставят — он оторвет кому-то уши. — Тесс, ты с ними. Если я что-то забыл — скажешь. Спасибо, — он забирает у нее меч и протянутый арбалет и колчан (не хочет — не надо), замечает взгляд баронессовой дочки и закатывает глаза, мол, не сейчас. — А мне еще надо забрать меч, так что встретимся в деревне. Удачи. Леди Мабелла, только прикосновение вашей руки заставит ворота открыться — не откажите мне в этой малости.

А колечко на ее пальчике поможет им спокойно пройти к этим воротам и за них, если вдруг чему-то не сидится в своем углу, или те сраные тени решили погулять и еще подонимать путников — об этом Рембрандт умалчивает и вообще не длит прощание, чтобы не дать Тесс все выболтать, пока они с девчонкой еще поблизости. Он снова убирает меч за пояс, чтобы тот лишний раз не подмигивал Мабелле, берет ее за руку и быстрым шагом уводит обратно по длинному петляющему коридору, из которого они с Тесс совсем недавно вышли. Все, что требуется — следовать им же оставленным подсказкам. Несмотря на заверения хранителя и на тот факт, что девчонка пробегала по лабиринту целая и невредимая целых три дня, он задает быстрый темп: нечего тут прогуливаться как девицам на выданье в королевском парке. Когда они возвращаются к воротам, он останавливает девчонку.

— Я обещал, что буду тебя защищать, и я буду тебя защищать, но здесь тебе придется меня слушать. Ты не будешь спорить и задавать вопросов. Скажу бежать — побежишь. Скажу замолчать — замолчишь. Никуда не будешь лезть и соваться вперед меня. Ясно? Это не игры и не сказки: здесь умирают. По-настоящему и навсегда.

Он кивает девчонке, она прикасается ладонью (красиво так, картинно), и ворота действительно открываются. Огонек в пальцах, наконец, гаснет, мигнув на прощание.

— А вот и предыдущие спасители, — разглядывая открывшуюся им картину, мрачно говорит Рембрандт. — Молодые и пылкие, полагаю.

А кто бы еще сюда полез? Не каждый день и не за каждой девкой нанимают профессионалов, вот и мрут, горемычные. Еще недавно наседавшие на невольных гостей замка скелеты разлеглись по всей округе в самых живописных позах — как будто нарочно укладывались. В тумане видно паршивенько, но ничего откусить они, по заверениям хранителя, не должны — по крайней мере, прошлые его слова о том, что ворота откроются Мабелле, оказались правдой.

— Шагай осторожно, не наступай на кости и ничего не трогай, если хочешь жить.

Снаружи холодновато — он уже и забыть успел. Рембрандт одной рукой придерживает девчонку за плечо, а другую держит на рукояти кацбальгера, шаря взглядом по площадке. Не мог же он исчезнуть? Скелеты вот не исчезли.

Меч находится под неестественно выгнувшимся костяком, раскинувшемся на другом костяке. Рембрандт опускается на одно колено и осторожно вытягивает цвайхандер, чтобы не зацепить малой гардой угомонившиеся, наконец, кости. Медленно выдыхает и любовно проводит ладонью по лезвию. Он это лезвие отточит, выглядит, вытрет войлоком, отполирует… и как будто и не расставались, и не было ничего.

— Ну вот теперь мы, если что, повоюем, — крякнув, Рембрандт выпрямляется, и цвайхандер привычной и родной тяжестью опускается на плечо. Он только сейчас прочухал, насколько голым и беззащитным себя чувствовал все это время. — Пойдемте, лэди Мабелла.

Неподалеку валяется тяжелая белая шуба, в которой разгуливала Кинетрит — Рембрандт поднимает ее, отряхивает и набрасывает на девчонку, укутав ее разве что не до носа. Он придерживает Мабеллу за руку, пока они спускаются по лестнице, чтобы нигде не запнулась, разыскивает собственный плащ, скромно лежащий у самого краешка дороги, наспех складывает и вручает девице.

По правде говоря, от количества нагруженного на него начинает уставать не только спина, а вообще все. Когда он прихватывал с собой арбалет, он рассчитывал на короткую вылазку, а не сраный военный поход в пасть чудовищу и обратно. Когда скелеты заканчиваются, и вокруг оказываются останки расколотых големов, Рембрандт замечает еще одну вещицу.

— Держи. Если что, будет чем обороняться, пока капитан не вспомнит про пропажу. Захочешь — подарю тебе свой.

У драйдельской дворяночки дома наверняка есть и свои острые игрушки, но ее романтичной натуре, которая ждала спасителя, такой подарок может прийтись по вкусу. Когда они выходят за ворота замкового двора, Рембрандт втыкает меч в землю, забирает у девчонки плащ (заодно можно спрятать под ним чрезмерно приметный меч) и, кутаясь, кивает на ворота.

— Оставьте здесь кольцо, моя лэди Мабелла, — он и не сомневался, что ей эта мысль мало понравится: она благодаря этому кольцу три дня разгуливала невредимой — даже ни царапинки. — Давайте, зачем оно вам за пределами замка? Нечего таскать всякую дрянь.

Не согласится — он просто сорвет это кольцо у нее с пальца. Рембрандт внимательно следит за тем, как девчонка кладет кольцо на каменную кладку — остается надеяться, что клубок те четверо тоже оставят недалеко от замка.

— Идемте, пока вы еще не замерзли. Осталось немного.

Как ни странно, мальчишку, который обещался ждать его в лесу, Рембрандт находит на том же самом месте — достаточно только найти тропинку, по которой он сюда пришел, и пройти чуть дальше, пока замок не скроется за голыми деревьями. Мальчишка, уже несколько подмерзший и подпрыгивающий на месте, делает большие глаза и рот буквой «о», но лишних вопросов не задает — Рембрандт сгружает ему арбалет и найденный в лабиринте меч.

— Нечего коситься, вот такие… — он косится на девчонку и опускает просящееся на язык слово, — ну ты понял — там находки. Шагу отсюда, плата — когда будем под крышей.

В деревне он не отпускает от себя девчонку: не после того, через что пришлось пройти — еще не хватало, чтобы она вдруг исчезла, околдованная какими-нибудь новыми чарами замка. Он в одной рубахе с закатанными рукавами и перевязанной рукой греется в доме парня, неожиданно разбогатевшего и разжившегося аж двумя серебряными лирами за один день, выглаживает точильным камнем цвайхандер и прислушивается к звукам снаружи. Они должны добраться. Делов-то: пробежать за клубочком до выхода. Четыре взрослых человека, которые неплохо справлялись с выживанием в лабиринте и безо всяких волшебных колечек. А если не выберутся… Замок забрал их. Главное, что дело сделано, и Мабелла жива и даже цела. Когда снаружи слышится шум, Рембрандт отрывается от меча, а разбогатевший мальчишка выскакивает наружу и почти сразу возвращается.

— Вернулись, господин!

— Хорошо, — Рембрандт проверяет повязку и снова принимается натачивать меч, порубавший сегодня слишком много камня и костей. — Будут спрашивать — скажи, что я здесь.

Неизвестно, как им, а ему торопиться некуда, и выпускать из поля зрения баронессову дочку он не собирается. Ему еще отряд ждать: должно быть, завтра нарисуются — вот потеха выйдет.

— Баньку бы.